Микеланджело Буонарроти

Микеланджело Буонарроти

«…Не знал пределов в своем обожании искусства, и оно стало для меня кумиром и деспотом».

Микеланджело Буонарроти

(6 марта 1475 года – 18 февраля 1564 года)

Микеланджело Буонарроти был одним из тех неисправимых одиночек, которые люто презирали весь мир вокруг себя и были не менее жестоко презираемы этим миром. Одним из наиболее ярких штрихов его гения было полное отрицание роскоши и уюта при маниакальной страсти к работе: будучи состоятельным человеком, Микеланджело сознательно взвалил на себя тяжелую ношу неутолимого творчества, словно желая доказать, что гениальность является порождением скорбного ежедневного труда и непрекращающейся борьбы человека с собственными слабостями. Он всегда был бунтарем, всегда был против – система ценностей, созданная этим неутомимым творцом, казалась ему несоизмеримой с теми ценностями, что имели вес в окружающем его обществе. Именно это позволяло Микеланджело противопоставлять себя миру – до той, правда, грани, за которой начиналась прямая угроза его физической безопасности. Ему нужно было доказательство своего величия, чтобы бросить его в лицо всему миру. И мастер добыл это доказательство ценой всей своей неугомонной жизни, ценой непрерывной сумасшедшей работы на грани между потусторонним миром и реальностью. Основой внутреннего удовлетворения ваятеля и художника было осознание, что ему удается навязать миру свою систему ценностей и, высказавшись сполна, возвыситься над обществом. Порой тому, кто пытается вникнуть в детали жизненного пути этого человека, может показаться, что весь его путь – состояние непрерывной и чудовищной медитации, в основе которой лежит исключительно изнурительный труд. Но он сумел доказать, что успех не только осязаем, но и досягаем путем реализации последовательной жизненной стратегии.

Мятежный дух живописца и его несносный характер обеспечили ему одиночество даже тогда, когда он находился среди людей. Очевидно, он сам стремился к одиночеству и получил то, чего жаждал. Микеланджело прожил почти девяносто лет и через всю свою долгую жизнь пронес людское презрение и непонимание, хотя к концу жизни он вызывал у современников чувство почтения и трепета. Как утверждал биограф живописца Кондиви, именно необыкновенная ревностность в труде отдалила Микеланджело от людей, почти от всякого общения с ними. Но не таким ли образом

Микеланджело пытался продемонстрировать свое отличие от обывателя, и даже от примерного труженика?!

Безусловно, Микеланджело был, прежде всего, мыслителем и философом, без чего он вряд ли бы сумел реализоваться как ваятель и живописец. Его непримиримое воинственное творчество, несмотря ни на что, было направлено на изменение к лучшему существующего порядка вещей. Безгранично самовлюбленный эгоист, он убедил себя в том, что многие годы самоотверженного труда, подарившие ему страстные внутренние переживания, а также отказ от всяких наслаждений, кроме духовных, позволяют ему и дают право создавать своим творчеством новую реальность, обновленные, более совершенные ценности, нежели мир знал до него. Живописец был уверен в этом, а в основе его злости, цинизма и презрения, адресованных обществу современников, было неудовлетворение тем, что эволюция человеческого развития сопровождается вечными неискоренимыми пороками, идущими параллельно и развивающимися прямо пропорционально прогрессу.

С раннего возраста Микеланджело Буонарроти проявил небывалое стремление к свободе – попав в школу, он не желал ни о чем слышать, кроме рисования. Одной из причин ранней тяги к обработке камня некоторые исследователи считают тот факт, что свои первые годы жизни Микеланджело провел в семье каменотеса, жена которого была кормилицей будущего мастера. Но скорее всего, это лишь следствие, а причину нужно искать в раннем погружении в глубину собственных переживаний и воображения. Как правило, в детском периоде этому сопутствуют семейные или внутренние психологические проблемы. В жизни Микеланджело было предостаточно и того и другого. Так, изучая жизнь мастера, американский специалист в области моделей человеческого поведения Роберт Дилтс обратил внимание на два важных факта раннего периода жизни этого человека: во-первых, на смерть матери, когда мальчику было всего шесть лет; и во-вторых, на его физическую слабость, что, скорее всего, приводило к проблемам в общении со сверстниками уже в самом раннем возрасте. Доказательством последнего является акцентуация творческих моделей Микеланджело на их физическом развитии и попытки доказать существование гармонии духа и тела.

Также вполне вероятным кажется, что необыкновенную страсть к живописи усилило противостояние непокорного юноши психологическому насилию со стороны отца и дяди, которые ненавидели художников и считали позором наличие в семье живописца. Неожиданно появившееся желание самому попробовать на ощупь «душу камня» и продолжать испытывать радость от рисования, совпало с посягательством близких на независимость, что вызвало у мальчика яростный и несгибаемый протест. Первое взращенное сильное чувство, которое, возможно, и переросло в пожизненное состояние души благодаря испытанным детским переживаниям и восторга от детской победы. Потому что благодаря небывалому упрямству юного Микеланджело усилия родных обернулись против них самих, ибо лишь подтолкнули молодого человека к принятию решения, изменившего всю его жизнь. В результате в возрасте тринадцати лет он поступил учеником в мастерскую известного и признанного живописца Доминико Гирландайо. Пожалуй, в то время Микеланджело мало задумывался о дальней перспективе, но некоторые важные особенности творчества наложили на будущего мастера свой отпечаток. Во-первых, творческий процесс нес успокоение для его буйного, штормового духа. Более того, когда он осознал, что творчество – это уникальный и сильный язык, с помощью которого можно любым тоном говорить со всем окружающим миром, именно оно стало теми парусами, которые начал наполнять микеланджеловский штормовой поток. Во-вторых, когда подросток заслужил поощрения за свою работу, на фоне нарастающих проблем во взаимоотношениях со сверстниками он ощутил еще большую пользу от дальнейшего углубления в работу. Творчество постепенно становилось его внутренним миром, овладевая всеми мыслями и побуждениями юного Микеланджело. По-видимому, этот двусторонний процесс способствовал и вытеснению ранних сексуальных желаний, замещая их творческими исканиями.

Так же очевидно, что уже в юношеский период начала быстро формироваться и жизненная стратегия будущего мастера, заключавшаяся в расширении человеческого представления о границах совершенства. Его ненасытное представление бесконечно поглощало и преломляло все, что получилось в процессе эволюции человека, выдавая взамен продукты этого преломления: Микеланджело уже почувствовал страстное желание высказаться. Несмотря на то что жизнь ваятеля и живописца не была последовательным движением и скорее напоминала подземные толчки землетрясения, разные по силе и направлению, его тактические ходы вполне могут сравниваться с кирпичиками, на которых медленно возводился яростно огненный образ творца. Творца, несколько зацикленного на противопоставлении физического несовершенства своего тела безупречным образам, неумолимо фиксирующего все пороки и так же неумолимо требующего их искоренения. Этот странный для понимания современниками человек фактически отказался от себя. Все, за что брался Микеланджело, он делал с таким необыкновенным рвением и таким страстным желанием, что очень скоро добивался неординарных, а порой удивительных результатов. Кажется, основой его необычной мотивации послужили, с одной стороны, уже упомянутые растущие сложности в общении со сверстниками, с каждым днем углубляющие пропасть между ним и остальным миром, и появившаяся возможность демонстрировать свое превосходство над окружающими – с другой. Не очень здоровый физически, Микеланджело жаждал доминировать над теми, с кем он общался, и живопись, а позже скульптура такую возможность дали. Достаточно трудно достоверно определить истоки проблемных взаимоотношений Микеланджело с окружающими, но, скорее всего, они находятся в семье. Учитывая, например, такие характеристики его отца, как вспыльчивость и беспокойство, а также упоминания биографов о противостоянии Микеланджело и его родителя. Так или иначе, он определенно некоторое время испытывал внутреннюю дисгармонию и нуждался в духовной «отдушине» – возможности испытывать духовное наслаждение и добиться равновесия внутреннего и внешнего мира. И без того острая восприимчивость мальчика требовала выхода, выражения, активности. В биографии мастера можно найти множество подтверждений наличия у него гипертрофированной впечатлительности: он то с легкостью поддавался ужасающим проповедям полусумасшедшего Савонаролы, требующего, как вампир, крови и огня; то, охваченный смутными припадками страха, совершал непонятные окружающим бегства, словно пытался спастись от собственной тени. Вполне понятно, что и восприятие литературы, а также творческих дискуссий в мастерской мастера Гирландайо было совсем иным, нежели у других учеников. Открыв для себя героический мир античности, Микеланджело пребывал в таком восторге, что решил стать «греческим» ваятелем. Может быть, это открытие стало первым практическим подтверждением того, что подсознательно искал Микеланджело: гармония тела и духа возможна! Не меньшее впечатление он получил и от книг Петрарки и Данте.

На первый взгляд кажется удивительным, что Микеланджело и сам начал рано писать стихи. Это, конечно, подтверждает наличие у него высокого уровня остроты восприятия действительности, и еще больше – наличие глубоких духовных проблем, выражавшихся в продолжительном поиске собственного самовыражения. Но и не только. Стихи Микеланджело, к сочинению которых он периодически возвращался в течение всей своей жизни, – это еще одно свидетельство многогранности как необходимого качества творца. Это были не стихи философа, но крик страждущего одинокого человека, не имеющего рядом ни друзей, ни духовно близких. Это были мучительные порывы беседующего с самим собой и ищущего внутренних сил для продолжения нечеловеческой работы.

Будучи постоянно неудовлетворенным искателем по натуре, Микеланджело с самого начала поднимал планку для своих будущих достижений до неимоверных высот: он ставил себе задачу быть лучше всех известных ему именитых мастеров. То есть уже на ранней стадии развития творчество стало действенным механизмом разрешения не только внутренних, но и внешних психологических конфликтов. Последние развивались тем больше, чем успешнее юноша погружался в свой туманный внутренний мир и обходился с собственным одиночеством. Нет сомнения, что этому в значительной степени способствовали физические недостатки самого живописца. В собственном воображении видя себя настоящим уродом, он безумно стремился создать совершенный образ, словно заманчивое и полуреальное единение красоты тела и духа могло защитить его от едкого сарказма окружающих. Отсюда извечная настороженность мастера: он всегда ожидал от людей подвоха. По сути, жизнь Микеланджело с детства развивалась таким образом, что он быстро стал заложником своего собственного творчества. Творчество приносило внутреннее спокойствие и гармонию, и самое главное, оно уравновешивало позицию Микеланджело-человека по отношению к окружающему миру. Работая над образами, Микеланджело вдруг открыл, что творчество в его жизни может быть и оболочкой, и маской одновременно: оно позволяло формировать и поддерживать практически любой миф о себе и при этом поступать сообразно своим желаниям. Чем больше успехов добивался начинающий художник, тем больше у него появлялось возможностей для того, чтобы приобретать атрибуты власти в окружающем его многослойном социальном пространстве. Тем больше он выравнивал сформировавшийся с раннего детства дисбаланс между самоидентификацией и восприятием его внешней средой.

Ромен Роллан в своей книге о Микеланджело указывает, что уже первые работы настойчивого и необычайно упрямого ученика имели такой загадочный успех, что о нем заговорили далеко за пределами мастерской. Это предопределило интерес к молодому человеку со стороны флорентийского герцога Лоренцо Медичи. Последний настолько ценил Микеланджело, который к тому времени оставил мастерскую живописи и перешел в школу скульптуры, что содержал его во дворце и нередко приглашал на семейные обеды.

Фактически с момента перехода Микеланджело в школу скульптуры началось заболевание идеей. Он стал одержимым, и эта странная и непостижимая одержимость создателя, ни на секунду не прекращающееся беспокойство творца стали основой его внутреннего стержня, самой действенной стимулирующей силой на протяжении всей жизни. Выражаясь более точным языком, его работа над скульптурой и картинами приобрела системность и последовательность. Однако он еще долгое время испытывал серьезные сложности с концепцией своего творчества: приверженность к античности неминуемо вступала в конфликт с христианским началом, а он мучительно стремился объединить дух человека двух совершенно разных периодов эволюционного пути.

Мыслительный творческий поиск, бесконечные пробы и ненасытные усилия найти для себя приемлемую формулу балансирования в душном пространстве своего времени – времени, в котором яростные внутренние порывы творящего духа сталкивались со сковывающей и обволакивающей энергетикой Средневековья, тем не менее, привели его к главному жизненному решению. Микеланджело Буонарроти уже в этот ранний период совершенно ясно представляет, что все свои силы посвятит творчеству: скульптуре и живописи. Причем он становится настолько отрешенным в своем призрачном желании, что творчество становится для него не просто жизненной основой, и даже не самым главным делом жизни, а, по сути, единственным делом, которым он занимается. Ему почти не нужны друзья, ему почти не нужна близость женщины – Микеланджело настолько утопает в своем жестоком и мрачном сосредоточении, что словно входит в гипнотический транс, порой длящийся по нескольку лет.

Почти нет сомнений в том, что он, сознательно развивая в себе визуализацию, жил невероятными видениями и общался с собственными образами. В леденящей тишине этих трансов он создает такие творения, которые в его самосознании служат безупречным и несомненным доказательством превосходства над всем остальным миром. Микеланджело видит себя титаном, представляет себя миру пророком, высекая из камня прообраз себя – гигантского высокомерного мраморного «Давида», который призван спустя столетия напоминать миру о великом мастере. Он, к слову сказать, совершенно осознанно взялся за работу с гигантской глыбой мрамора, которую лишь раз за четыре десятилетия до него пытался сделать другой скульптор. Он продолжал своим творчеством бросать вызов, и непременно делал это всякий раз до самой смерти. Больший объем работы и гораздо больший риск должны были принести и больший успех, подняв его над сонмищем других ваятелей, живописцев, творцов.

Сформулировав свою идею, Микеланджело перестает видеть вокруг себя кого бы то ни было: его больше не интересуют оценки критиков, ему не нужны поощрения, он твердо знает, что рано или поздно мир будет молча аплодировать ему. Но ответом миру будет сардоническая ухмылка гения, не опустившегося до обывательской беседы с современником, не желающего ничего слушать, но готового говорить языком символов, воплощенных в бессмертные творения.

Это был настрой на полную победу, и противостоять такому напору духа аморфному и бесформенному, как амеба, человечеству было бы не под силу.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.