Глава 9 Досуг

И в «Этиках», и в «Политике» вопросам досуга Аристотель посвятил не одну страницу. Отсылки к нему мы находим во всех серьезных исследованиях, посвященных социологии, философии и психологии досуга – от трудов Фомы Аквинского (XIII в.) до авторитетнейшего эссе Йозефа Пипера «Досуг – основа культуры» (1948). Радикальные идеи Аристотеля, касающиеся досуга, как нельзя более актуальны для нашей эпохи, особенно утверждение, что досуг важнее работы, но люди зачастую неправильно распоряжаются свободным временем, если не приучены использовать его конструктивно. Аристотель отмечает, что Спарта приходит в упадок в мирные времена, поскольку совокупность ее законов «рассчитана на воинскую доблесть», а досугом спартанцы «не умеют пользоваться и не могли заняться каким-либо другим делом», кроме военного. Скука – враг не только мира, но и счастья.

Взгляды Аристотеля на смысл и цели досуга кардинально отличались от представлений его предшественников и современников. В Древней Греции, где большинство населения – как рабы, так и свободные – занималось тяжелым трудом, свободное время предпочитали тратить на телесные удовольствия и сомнительные забавы. Как и в XIX в., когда Торстейн Веблен разрабатывал свою теорию «праздного класса» и «демонстративного потребления», зависть трудящегося народа вызывал и сам излишек свободного времени у богачей, и возможность посвятить его недоступным бедноте развлечениям. По мнению Аристотеля, «потому эти развлечения и считаются признаками счастья, что в них проводят свой досуг государи». Однако считающие так глубоко заблуждаются, поскольку от подобных увеселений «скорее бывает вред, а не польза, ибо из-за них не уделяют внимания своему здоровью и имуществу». К подлинному счастью они почти никакого отношения не имеют.

В английском языке «досуг» – leisure – происходит от латинского licere (быть дозволенным), то есть досуг – это время, когда вы свободны от рабочих обязанностей и вольны выбирать, как его провести[28]. Греческое слово schole, которое использует Аристотель, изначально подразумевало «личное» время, когда человек может заниматься чем-то для собственного удовольствия. Со временем у одного из значений schole появились дополнительные ассоциации с познавательной и просветительской деятельностью – поскольку философы считали наличие свободного времени одним из необходимых условий и предпосылок для интеллектуальных занятий. Именно от него произошло наше слово «школа». Однако обширное понятие досуга у Аристотеля включает в себя не только время для исследований и дискуссий. Оно несомненно подразумевает необходимый отдых после работы – физический отдых и восстановление сил, удовлетворение естественной потребности в пище и плотской любви, развлечения и забавы, прогоняющие скуку. Но, кроме этого, оно охватывает и прочие виды занятий, на которые люди переключаются, покончив с утомительными делами, необходимыми для обеспечения средств выживания (крова, пищи и защиты). Если человек будет проводить досуг надлежащим образом, то обретет в нем идеальное свое состояние, подчеркивает Аристотель. Редким счастливчикам удается зарабатывать на жизнь именно тем, что доставляет им наибольшее удовольствие, – раскрывая свой неповторимый потенциал. Большинство людей вынуждены работать из-за финансовой необходимости, и значительную часть своего рабочего времени они предпочли бы заниматься чем-то другим. Ни работу, ни отдых от работы Аристотель не считает самодостаточными целями – это лишь средство обеспечения пространства для досуга, в котором мы сможем полностью реализовать своей потенциал для счастья.

Наша цивилизация одержима работой. Провозглашаемое Аристотелем превосходство продуманного конструктивного досуга над работой или примитивным отдыхом идет вразрез с нашей привычкой идентифицировать себя с профессией или родом деятельности. Спрашивая нового знакомого, чем он занимается, мы имеем в виду способ зарабатывать на жизнь – а не пение в хоре по выходным. Сама мысль об избытке свободного времени, распоряжение которым нужно продумывать отдельно, вызовет саркастический смех у многих рабочих, считающих, что морочить себе голову подобными вопросами может только оторванная от жизни интеллигенция. Однако, по мнению Аристотеля, только часы досуга позволят нам реализовать свой потенциал в полной мере. Работаем мы обычно для того, чтобы обеспечить себе существование, и эта цель роднит нас с остальными животными. А цель досуга может и должна заключаться в том, чтобы развивать другие наши грани, исключительно человеческие: душу, разум, личные и общественные взаимоотношения. Поэтому проводить досуг бездумно и бесцельно – значит тратить время впустую.

Аристотель счел бы неприемлемым современное понятие «трудового рвения», порожденное, как показал Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» (1905), реформацией и промышленной революцией. Люди стали понимать, что с проблемой нищеты и нехватки продовольствия можно справиться – но для этого нужно работать не покладая рук. Возможно, когда-нибудь автоматизация упразднит тяжелый физический труд, однако для этого человеку придется попотеть еще не одно столетие. В итоге статус труда – по крайней мере направленного на максимизацию производства материальных благ – ощутимо повысился. Последствий было несколько. Работа превратилась из средства достижения цели (жизнеобеспечения) в самоцель. «Непроизводительный» труд, то есть не связанный с удовлетворением базовых потребностей, стал считаться менее значимым и важным, чем промышленный. К непроизводительным работникам экономист Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776) относит не только государей, но и «священников, юристов, врачей, писателей всякого рода, актеров, паяцев, музыкантов, оперных певцов, танцовщиков и прочих». Максимизация объемов производства потребовала отказаться от ограничения рабочего времени сезонной продолжительностью светового дня – теперь рабочие часы отсчитывал механический хронометр. Рабочий день растянулся, превращая жизнь фабричных городов в бесконечную изматывающую рутину, описанную Диккенсом в «Тяжелых временах» (1854), и ведя на пике промышленного переворота к кошмару 12-часовых смен и эксплуатации детского труда.

В том же 1854 г. вышла книга Генри Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», в которой автор описывал свой опыт обитания в лесной хижине в массачусетской глуши, где у него оставалась масса времени на чтение и раздумья. Он исследует психологическую депривацию, возникающую в капиталистическом обществе. В безудержной погоне за материальным изобилием человечество совершенно потеряло из виду смысл и цель существования и даже принялось выдумывать новые потребности, чтобы оправдать несоразмерные временные затраты на производство ненужных благ. Генри Торо лелеет совершенно аристотелевскую мечту: когда-нибудь каждый городок Новой Англии превратится в аналог Ликея, неустанно пополняющий свое собрание хороших книг, умных газет и журналов, а также произведений искусства. Туда будут приглашать мудрецов со всего света, чтобы местное население в долгие часы досуга могло заниматься образованием. Аристотелю понравилось бы, что Генри Торо предлагает именно образование в качестве конструктивного наполнения досуга. Он с прискорбием сознавал, что основная масса людей социально не подготовлена к тому, чтобы правильно использовать свободное время, хотя, на его взгляд, оно и составляет самую важную часть жизни. Аристотель даже готов был утверждать, что правильное использование досуга станет в идеальном обществе главной целью и задачей образования, – концепция более чем современная.

Одним из следствий неумения распоряжаться досугом явился трудоголизм – синдром, впервые отмеченный после Второй мировой войны, когда многим оказалось сложно вернуться к «обычной» жизни. Невозможность отвлечься от дел вредит как физическому, так и психическому здоровью, поэтому ряд стран и организаций принимают серьезные меры, чтобы не допустить подобного. Так, во Франции сотрудники предприятий отвоевали себе право не проверять рабочую почту в нерабочие часы. При этом мы взращиваем трудоголизм у детей, постоянно увеличивая учебную нагрузку и сокращая в некоторых школах долю занятий музыкой, рукоделием, живописью, спортом – то есть потенциальными хобби и элементами будущего досуга. Учитывая темпы технологического прогресса, нашему обществу пора срочно продумывать досуг будущего. С ростом продолжительности жизни увеличивается период, в течение которого нам уже не понадобится работать, чтобы обеспечить себя. Ускоряющееся развитие искусственного разума означает, что многие основополагающие для человеческого существования трудоемкие дела возьмут на себя роботы, компьютеры и машины. В результате значительно увеличится доля населения, имеющего беспрецедентно низкую недельную норму рабочей нагрузки. Чем меньше времени мы будем отдавать работе, тем актуальнее будут становиться революционные взгляды Аристотеля на досуг.

С увеличением свободного времени появится больше возможностей для самообразования, и, если объединить эти высвободившиеся временны?е ресурсы с бесплатными ресурсами интернета, образование международного уровня станет доступно любому выходящему в сеть. Раньше поставщиками знания для широких масс выступали библиотеки – что позволяло персонажу Мэтта Деймона в фильме «Умница Уилл Хантинг» (Good Will Hunting, 1997), простому уборщику, заявить зарвавшемуся гарвардскому студенту: «Ты выкинул сто пятьдесят тысяч на образование, которое мог бы получить за полтора доллара в общественной библиотеке». Но теперь и библиотеки отходят на второй план. Ряд университетов, включая Массачусетский технологический университет, предлагают абсолютно бесплатные открытые курсы, а другие, такие как Гарвардская школа бизнеса, предоставляют блестящим ученым площадку для научных блогов. На TED, YouTube и iTunes можно найти видеозаписи и подкасты лекций по любым темам. Но для многих из нас учеба – это последнее, на что мы готовы тратить драгоценные часы отдыха после напряженного рабочего дня. Выход – совмещать приятное с полезным, правильно выбирая занятие для досуга.

Гарри Оверстрит, заведующий кафедрой философии в Городском университете Нью-Йорка с 1911 по 1936 г. и автор нескольких популярных книг по практической и социальной психологии, понимал, что отдых – это дело серьезное: «Для демократии вопрос отдыха не второстепенный. Это первостепенный вопрос, поскольку от того, как люди организуют свой досуг, зависит, какими они становятся и какое общество в итоге строят». Оверстрит проявляет себя в этом знаменитом высказывании как истинный специалист по классической философии, обобщая аристотелевские взгляды на потенциальную способность досуга помогать человеку совершенствоваться или, наоборот, вести к деградации. От того, что мы читаем, смотрим, слушаем в свободное время, напрямую зависит наше нравственное развитие – то, чего мы достигнем (не зря ведь слово «досуг» происходит от «достижения»). Согласно Аристотелю, это значит, что и наше жизненное счастье находится в непосредственной зависимости от выбора увлечения.

Сам Аристотель был большим любителем пеших прогулок, ценившим здоровый дух в здоровом теле. Он несомненно одобрил бы любое времяпрепровождение, связанное с физкультурой, творчеством, наслаждением вкусной едой и напитками. Но серьезных философских рассуждений удостоилось в его трудах лишь чтение, прежде всего драматических произведений, которые составляют центральную тему «Поэтики». И это на самом деле удивительно, если вспомнить, что учитель Аристотеля Платон категорически отвергал «подражательное искусство» и не оставлял ему места в своем идеальном государстве. Почему же Аристотель, серьезный мыслитель, стремившийся познавать мир, чтобы помочь человеческому обществу прийти к совершенству, такое внимание уделял вымышленным сюжетам, разыгрываемым на театральных подмостках? Единственно возможная причина – он был глубоко убежден в потенциальной способности данного развлечения повысить эмоциональный и нравственный уровень как отдельных зрителей, так и всего общества в целом.

Аристотель, вне всякого сомнения, любил театр, музыку и изобразительное искусство. В своих трудах он то и дело упоминает певцов, хоры, арфистов, танцовщиков, поэзию и поэтов, скульптуру и художественные ремесла. О благотворном влиянии искусств на общество он знал не понаслышке. Когда в 48 лет он перебрался в Афины, основанный им Ликей расположился ближе к афинскому театру Диониса на южной стороне Акрополя, чем платоновская Академия. Афины оставались признанным центром театральных зрелищ – любой желающий заявить о себе на подмостках неизменно устремлялся в Афины, как сегодня любой желающий пробиться в мире кинематографа устремляется в Голливуд. Легко можно представить, как Аристотель шествует спозаранку с Теофрастом и учениками в центр города вместе с остальными гражданами и жителями Афин – смотреть трагедии и комедии в святилищах и театрах Диониса, а затем увлеченно анализирует увиденное, шагая обратно в Академию с наступлением темноты. Афинские спектакли разыгрывались не только для того, чтобы покорить публику, но и чтобы повысить ее когнитивный, нравственный и политический уровень и способствовать тем самым благополучию и процветанию города.

Сейчас то и дело вспыхивают дебаты о границах допустимого и приемлемого для демонстрации в телепрограммах, фильмах и спектаклях. Прямой и косвенной цензуре подвергались (и по законам многих стран подвергаются до сих пор) насилие, непечатная лексика, откровенные сцены, нагота. Скандальное «Житие Брайана по Монти Пайтону» (Monty Python's Life of Brian, 1979) обвиняли в богохульстве; показанный в 1987 г. на «Канале 4» фильм, в котором Тони Харрисон читает свое гениальное, но полное бранных слов стихотворение «V.», был раскритикован консервативной Daily Mail и другими самопровозглашенными блюстителями общественной морали; длинную и жестокую сцену изнасилования в фильме Джонатана Каплана «Обвиняемые» (The Accused, 1988) феминистки осуждали как потакающую мужским садистским фантазиям. Современных родителей не устают предупреждать о том, что компьютерные игры (особенно так называемые «шутеры от первого лица») притупляют у детей восприятие насилия. Однако мы зачастую не подозреваем, что эти дебаты начались еще в античные времена и данный вопрос был впервые проработан в философском ключе в платоновской Академии – в споре между Платоном и его самым блестящим учеником Аристотелем. Аристотель утверждал, что мы не склонны слепо копировать вынесенное из произведений искусства: если автор произведения подошел к делу ответственно, мы осмысливаем увиденное и решаем среди прочего, что в нем достойно подражания, а что нет.

Аристотель первым из философов принялся отстаивать образовательную ценность искусства. Он доказывал, что при демократии ответственность драматургов и сочинителей музыки настолько велика, что их следует назначать на государственные должности, выше которых окажутся лишь жреческие. Даже послы и глашатаи будут уступать им в статусе. Примеры из мифов, знаменитых театральных постановок и эпических поэм Аристотель часто приводит не только в работах, посвященных этике. В своем рассуждении о чертах характера как избытке или недостатке определенных качеств он во многом опирается на стереотипы из современных ему комедий. Живи Аристотель в наши дни, он, несомненно, без устали читал бы художественную литературу и смотрел фильмы и телепередачи, черпая оттуда иллюстрации для своих умозаключений. Он первым из мыслителей привел доводы в пользу познавательного потенциала художественных сюжетов и театральных зрелищ, поэтому и к кинематографу многие современные и относительно современные философы применяют не что иное, как переработанные аристотелевские концепции.

Вальтер Беньямин, в частности, полагал, что искусство, прежде всего кинематографическое, способно расширить наш нравственный и социально-политический кругозор. Айрис Мердок, Марта Нуссбаум и Пол Кан доказывали, что философские идеи, особенно этические, находят наиболее полное и доходчивое выражение вовсе не в научных трудах, а в произведениях искусства, демонстрирующих проявление этих идей в конкретных жизненных ситуациях и потому оказывающих более сильное эмоциональное воздействие[29].

Сегодня подлинное искусство намного доступнее, чем во времена Аристотеля, когда театральные зрелища разыгрывались лишь в период празднеств, между которыми проходило по нескольку месяцев. Благодаря интернету выбирать фильмы, спектакли, книги и телепередачи для себя и детей стало как никогда просто, и, наметив себе программу высокопробных развлечений, мы можем день ото дня становиться счастливее и мудрее. Истинно демократичным видом искусства по-прежнему остается кино, поскольку фильмы можно почти бесплатно смотреть дома и даже на больничной койке: моему близкому другу, умиравшему от рассеянного склероза и уже почти полностью утратившему подвижность, ощутимо скрасила последние дни коллекция фильмов на DVD-дисках.

В главе второй своей «Поэтики» Аристотель задается самым главным вопросом: зачем вообще человеку, единственному из всех живых существ, нужно искусство? Во-первых, мы от рождения превосходим других животных в подражательных способностях и именно в процессе подражания наши дети получают свои первые жизненные навыки. А во-вторых, всем людям, независимо от возраста и рода занятий, нравится подражательное искусство. Нам доставляют удовольствие инсценировки и художественные изображения реальной действительности, а удовольствие – это механизм, с помощью которого природа направляет свои создания к тому, что принесет им пользу (питание, продолжение рода и т. д.). У человека как животного общественного и высокоразвитого удовольствие от картин и спектаклей способствует познанию мира. Искусство – это бездонный кладезь человеческого опыта, из которого мы можем черпать знания по сколь угодно сложным вопросам, не сталкиваясь с данными проблемами сами.

Аристотель отмечает, что мы не просто спокойно, но и с удовольствием воспринимаем изображения того, что в действительности показалось бы нам отвратительным. В пример он приводит безобразных животных и человеческие трупы. При виде настоящего паука или медузы мы, скорее всего, отшатнемся, тогда как рисунок – совсем другое дело, о чем Аристотель, препарировавший и зарисовавший немало подобных животных, прекрасно знал. Изображение, допустим каракатицы, может многое поведать изучающему зоологию, даже если сам он никогда это беспозвоночное не видел.

Не менее поразителен второй пример, касающийся трупов. Маловероятно, что Аристотель когда-нибудь присутствовал при вскрытии, однако в античной живописи и литературе, как известно, недостатка в «пособиях» нет. В гомеровской «Илиаде» много внимания уделяется прекрасным телам героев, павших на поле брани, – таких как Патрокл и Гектор. Греческая трагедия заставляет зрителя довольно долго созерцать трупы убитых родными и близкими – это и тела детей Ясона и Медеи, распростертые на колеснице матери в «Медее» Еврипида, и окровавленное тело Гемона, которое безутешный отец с рыданиями вносит на сцену в финале «Антигоны» Софокла. Аристотель доказывал, что искусство позволяет нам размышлять об умерших (в том числе погибших при ужасных обстоятельствах) и безболезненно познавать даже такое страшное явление, как смерть.

Это революционное умозаключение объясняет, зачем мы читаем книги, ходим в художественные галереи, кино или театр, погружаясь в атмосферу насилия и страданий таких масштабов и такого накала, которые в жизни мы бы не выдержали. О кошмаре воздушных налетов на испанские города нам рассказывает «Герника» (1937) Пикассо. О полной тягот и лишений жизни чернокожих в Нью-Йорке 1930-х мы узнаем из «Человека-невидимки» (The Invisible Man, 1952) Ральфа Уолдо Эллисона. О происходящем в камерах женских тюрем повествует популярный телесериал Дженджи Коэн «Оранжевый – хит сезона» (Orange Is the New Black, 2013). Более того, как утверждает Аристотель, этот способ обретения знаний «приятен не только философам, но также и всем другим», пусть и в меньшей степени. К искусству и познанию Аристотель относится как истинный приверженец демократии.

Для всех видов искусства у Аристотеля имеется одна простая рекомендация. Чтобы завоевать признание, любая пьеса, поэтическое произведение, картина или скульптура должна либо доставлять публике удовольствие, либо обогащать интеллектуально. Кому захочется смотреть фильм, который не дает ничего «ни уму ни сердцу»? Хорошее произведение искусства питает и то и другое, подчеркивает Аристотель, вручая нам великолепную мерку, с которой можно подходить к любому творению. Вопрос: «Понравилось ли мне?», безусловно, важен, однако, если на второй вопрос: «Узнал ли я что-то новое?», вы ответите отрицательно, ценность произведения окажется сомнительной.

Заказчикам театральных постановок и киноработ стоит принимать в расчет не только развлекательные, но и познавательные качества продукции. В лондонских театрах сейчас засилье легких, «позитивных» комедий, а в кино – сплошные ремейки, переработки, приквелы, сиквелы и спин-оффы с супергероями комиксов или секретными суперагентами, в одиночку раскрывающими террористические заговоры. Шумных перестрелок, боев и драк или навороченных спецэффектов в фильме зачастую больше, чем диалогов. В 2014 г. на «Оскар» номинировали Брэдли Купера за роль в «Снайпере», а Дэвид Ойелоуо, блестяще сыгравший Мартина Лютера Кинга в «Сельме», внимания Академии киноискусств не удостоился. Да, «Снайпер» захватывает. Актеры красивые, играют неплохо, затронуты некоторые психоэмоциональные проблемы, возникающие у участников боевых действий. Однако если «Сельма» позволяет нам не только насладиться зрелищем, но и многое узнать о борьбе за гражданские права, «Снайпер» никаких новых знаний нам не принесет – ну разве что покажет, как управляться с винтовкой McMillan TAC-338.

События мировой истории превосходно усваиваются из художественных произведений, привносящих в нашу жизнь новый смысл. Если роман, пьеса, фильм сделаны добротно, вы без труда расширите кругозор, получая при этом море удовольствия. Вымышленные сюжеты, создаваемые авторами, режиссерами и драматургами, известными своей скрупулезностью в проработке исторического материала, не уступают в образовательной ценности учебникам истории. Мою страсть к Античности удовлетворяли в подростковом возрасте романы Мэри Рено – особенно «Маска Аполлона»[30] (1966), действие которой разворачивается в аристотелевских Афинах IV в. до н. э. Поскольку основная масса исторических событий – это бесчинства, которые одна часть населения Земли творит над другой, воспринимать их в художественном изложении, не сводящемся к живописанию ужасов, определенно имеет смысл. У каждого наверняка получится собственный список соответствующей литературы – мой возглавят «Наследники»[31] (1955) Уильяма Голдинга (драма о столкновении неандертальцев с Homo sapiens), роман Ксавье Герберта «Каприкорния» (Capricornia, 1938) об австралийских аборигенах, «Стыд»[32] (1983) Салмана Рушди, благодаря которому я наконец начала разбираться в пакистанской политике, и «Юбилей» (Jubilee, 1966) Маргарет Уокер, один из величайших романов о Войне Севера и Юга и Реконструкции, увиденных глазами представителей социальных низов.

Одно из достоинств разработанного Аристотелем этического учения заключается в том, что оно пробуждает интерес к отстраненному анализу чужой жизни (без критики и осуждения). Отмечать, какими качествами характера или поступками обусловлены счастье или злоключения у других людей, как они принимают трудные решения, как справляются с бедой, может быть увлекательно, поучительно и полезно для пополнения своей копилки положительных или отрицательных примеров. Реальная жизнь – неиссякаемый источник этических задач для разбора и анализа. Мировая история тоже расцветает новыми красками, если смотреть на нее с этической точки зрения: что заставило Леонида вести свой малочисленный отряд спартанцев на почти верную гибель в Фермопилах, когда Грецию попытались завоевать персы? Слава о подвиге 300 спартанцев укрепила боевой дух греков и побудила дать более яростный отпор захватчикам – однако глубинные мотивы, свойства характера, размышления Леонида и интересы, которые он защищал (недаром он взял с собой только старших воинов, уже успевших оставить наследников), можно анализировать бесконечно. История – превосходная площадка для упражнений в этике. Как и художественные произведения.

Аристотель ценил свободу вымышленных сюжетов, позволявшую представить абстрактные этические дилеммы в виде конкретных жизненных ситуаций. Писателям, оперирующим условностями – «Что будет, если..?» или, когда действие происходит в историческом прошлом, «Что было бы, если..?», – нужно тщательно продумывать этику поступков и развитие событий «по вероятности или необходимости», пользуясь терминологией Аристотеля. В главе девятой «Поэтики» он приходит к выводу, что художественное произведение (речь идет о жанре трагедии) «содержит в себе более философского и серьезного элемента, чем история: она представляет более общее, а история – частное». Вымысел (например, трагедия, действие которой происходит в мифическом прошлом) дает больший простор, чем действительность, для выяснения, «что приходится говорить или делать по вероятности или по необходимости человеку, обладающему теми или другими качествами».

Во времена Аристотеля греческая литература насчитывала порядка 2000 трагедий, и, судя по многочисленным аллюзиям и цитатам в «Поэтике», значительную их долю философ смотрел или читал сам. Осмыслив и проанализировав их, он учит нас оценивать вымышленные сюжеты с нравственной точки зрения, идентичной той, которая сформулирована в его этических трудах и целиком и полностью основана на опыте человеческого бытия. Именно поэтому его рассуждения не устаревают со временем. Задаваясь вопросом, почему человека постигает несчастье (если оставить за скобками всю религиозную подоплеку, без которой не обходятся тексты трагедий), Аристотель обычно обнаруживает, что виной всему либо ошибка самого человека, либо роковая случайность. Бесспорное центральное место в аристотелевской теории искусств принадлежит разумной нравственно ответственной личности, действующей в условиях, где не все факторы поддаются пониманию и контролю. Аристотеля занимает полное отсутствие высшей справедливости в мире.

Именно поэтому чаще всего, развивая свою теорию искусств, Аристотель ссылается на трагедию Софокла «Царь Эдип», где основной акцент сделан на абсолютной несправедливости и слепоте судьбы, удачи, случая. Эдипу открывается ужасная истина: он женат на собственной матери, которая родила от него четверых детей, а до женитьбы он (сам того не ведая) убил собственного отца в дорожной драке, если называть вещи своими именами. Это яркий пример незаслуженных страданий, поскольку злоключения были уготованы судьбой не лично Эдипу, а любому сыну царя Лая и Иокасты, который доживет хотя бы до отроческих лет. Трагический жребий выпал Эдипу еще до зачатия.

Наряду с полнейшей невиновностью в отцеубийстве и кровосмесительстве, совершенных по неведению, Софокл демонстрирует читателю и зрителю выдающийся ум своего героя. Эдип завоевывает фиванский трон и прекрасную царицу, спасая жителей Фив от тирании Сфинкса, но годы спустя сам становится причиной бед фиванцев, своими невольными прегрешениями навлекая на город мор. Парадокс данной трагедии в том, что, будь Эдип менее умным и целеустремленным, он мог бы так и не узнать правду о своем происхождении. Если бы не блестящий ум Эдипа, царь с царицей дожили бы до преклонных лет в блаженном неведении о своем родстве, однако логические умозаключения приводят их к истине (Иокаста постигает ее чуть раньше супруга). Обоим приходится осознать, что Эдип и есть тот самый младенец, которого Иокаста приказала оставить на горном склоне на съедение зверям, и это «узнавание» ведет к трагической развязке. Иокаста вешается в супружеской спальне, а Эдип, вынув ее тело из петли и сорвав с холодеющего плеча застежку, выкалывает себе глаза. Власть над Фивами переходит к шурину Эдипа Креонту. «В пределах одного круговорота солнца» могущественный и почитаемый всеми повелитель Фив выясняет, что мог бы оказаться на фиванском престоле по праву наследования, но почти сразу вслед за этим лишается и трона, и семьи, и зрения.

Герой реалистичной картины, нарисованной Софоклом, пытается разрешить неразрешимое. Зрителю приходится постоянно отделять те свойства личности Эдипа, благодаря которым он приобрел мудрость и царский трон, от заведомо неподвластного ему злого рока. Неудивительно, что этические дилеммы Аристотелю больше всего нравится разбирать на этом материале. Связи между сюжетом, характером персонажа, ходом мыслей и речами, в которых эти мысли находят выражение, проработаны и выписаны самым тщательным образом. Именно эти четыре составляющие трагедии – фабулу (muthos), характер (ethos), мысли (dianoia) и текст (lexis) – и именно в таком порядке перечислены в «Поэтике» как ключевые элементы жанра, однако эта по-прежнему актуальная и точная формула применима и к любым другим видам художественных произведений.

Аристотель считает Эдипа эталонным трагическим героем, поскольку его образ оптимально проработан, чтобы вызывать у нас сострадание и страх – именно те эмоции, которые, по мнению философа, призвана пробуждать трагедия. Невозможно не проникнуться состраданием к свергнутому правителю Фив, когда тот с истекающими кровью глазницами, шатаясь, уходит со сцены. И, поскольку избежать своей ужасной участи Эдип был не в силах, мы испытываем страх перед неотвратимым злым роком, который может когда-нибудь постигнуть и нас. В непревзойденной главе 13 «Поэтики» Аристотель объясняет, что подобные чувства возникнут у зрителя лишь в том случае, если герой обладает надлежащим нравственным обликом. Мы должны наблюдать героя в момент резких драматических перемен, самая трагичная из которых низвергнет его с высот счастья и успеха в бездну потерь и горя вследствие некой фатальной ошибки – гамартии (hamartia).

Как утверждает Аристотель, единственный способ оценить характер героя – понаблюдать за его речами и поступками. Гамартия – это не перманентный изъян или склонность, она воплощается в сказанном или сделанном или не сказанном (не сделанном) в надлежащий момент. Таким образом, для Аристотеля гамартия, как и все остальные элементы правильной трагедии, означает этику в действии. Именно этот нравственно-психологический акцент и составляет основную ценность качественного художественного произведения, будь то пьеса, фильм или книга: они обладают неповторимым свойством способствовать нашему познанию себя, мира и мрачных областей жизни, даря при этом эстетическое наслаждение.

Один из терминов, почти неразрывно связанных в массовом сознании с Аристотелем, – концепция катарсиса. Сострадание и страх, которые испытывает зритель трагедии, дают ему «очищение подобных чувств». Как сын выдающегося практикующего врача Аристотель не раз присутствовал (возможно, и ассистировал) при различных медицинских процедурах, а побывав и пожив в нескольких отличных друг от друга областях Греции, наверняка мог сравнить местные подходы к лечению.

В «Политике» Аристотель говорит о роли музыки – точнее, религиозных песнопений, приносящих эмоционально возбудимым людей «очищение и облегчение, связанное с удовольствием». Из этих строк следует, что у греков действительно имелись особые священные мелодии, своим мощнейшим воздействием помогавшие людям совладать с крайними проявлениями эмоций. Если, упоминая трагический катарсис в «Поэтике», Аристотель отождествляет его мысленно со «священными песнопениями», то и к трагической постановке следует относиться как к средству пробуждения сильных эмоций у вовлеченных зрителей, призванному не только развлекать, но и вырабатывать у публики умение справляться с аналогичными реакциями в обычной жизни.

Между античным театром и медициной прослеживаются довольно заметные связи: трагедии изобилуют медицинскими метафорами, Софокл, по некоторым свидетельствам, ввел в собственном доме культ бога врачевания Асклепия. Святилища Асклепия часто строили вплотную к театрам – например, в Эпидавре, Коринфе и Бутротоне (нынешняя Албания). Если спроецировать описываемый Аристотелем опыт на современность, получится нечто сопоставимое со «слезовыжималками» – так называют фильмы с душещипательными сценами и берущим за душу музыкальным сопровождением, позволяющие всласть поплакать над страданиями экранных персонажей. В Британии обливаться слезами за просмотром подобного фильма в дружеской компании (обычно женской) – практика распространенная, и я готова лично подтвердить, что переживания такого рода обеспечивают эмоциональную разрядку и помогают выплеснуть наболевшее.

«Поэтика» учит нас правильно воспринимать литературу и драматические постановки, смотреть на искусство через призму этических принципов, которые способны ощутимо обогатить жизнь того, кто решил ступить на аристотелевский путь к счастью. Для начинающего писателя это по-прежнему кладезь бесценных советов, особенно касающихся четырехчастной формулы «фабула, характеры, мысли, текст». Самые важные секреты мастерства содержатся в главах 6, 9 и 13, но и в остальных человек творческой профессии найдет для себя немало вдохновляющего. Аристотелевская идея единого, связного действия, на котором в идеальном произведении строится весь сюжет, позволяет избежать многочисленных «лирических отступлений», рассеивающих внимание публики. Некоторые античные драматурги считали, судя по всему, что для единства достаточно сосредоточить действие на приключениях одного героя – Тесея или Геракла, например. Аристотель же понимал, что в таком случае сюжет рискует провиснуть, стать дискретным и бессвязным – и он, безусловно, прав: сколько мы видели биографических картин, где в наборе разрозненных событий с трудом угадывается сюжетная логика, не говоря уже о причинно-следственных взаимосвязях внутри хронологической последовательности сцен.

Посещение театра не единственный вид досуга, о котором рассуждает Аристотель, хотя именно ему, по крайней мере в дошедших до нас трудах, он уделяет больше всего внимания. Однако подробных инструкций, как распорядиться свободным временем для конструктивного самосовершенствования, философ не дает. Здесь нет готовых рецептов. Все мы разные, поэтому продумывать полезное наполнение своего досуга каждый должен сам, но я уверена, что Аристотель постарался бы не упустить в саморазвитии ни одну из сторон жизни. Как свидетельствует Гераклид Критский, на лекции, с которыми выступали в Афинах философы (в том числе и Аристотель), широкая публика в свободное время валила валом. Между тем, учитывая, какое значение Аристотель придает взаимоотношениям с другими людьми как неотъемлемой составляющей счастья, выбирать компанию для совместного досуга следует не менее осознанно, чем само занятие. Нарисованная им модель общества, в основе которого лежит круговорот добрых дел и гражданское согласие, автоматически подразумевает заведомо конструктивные виды досуга, такие как волонтерство, политическая или общественная деятельность. Главная мысль, которую мы должны усвоить: досуг – это не пустяки. Чтобы сделать его полноценным, необходимо не меньше раздумий и сил, чем мы отдаем основной работе. Потому что именно в свободное время мы обретаем себя и свое подлинное счастье.