Глава 5 Самопознание

Даже у тех, кто вполне доволен и работой, и личной жизнью, рано или поздно возникает ощущение, что они способны на большее. Человек, который переживает нелегкие времена – развод, например, – или враждует с кем-то, может испытывать угрызения совести и пытаться понять, насколько в действительности велика его доля вины. У многих нравственная ответственность повышается с появлением детей, поскольку родительство и эгоизм – понятия плохо совместимые. Бывает, что мы начинаем работать над собой, взяв за образец кого-то из знакомых, умеющих делать мир лучше. Аристотелевские категории порока и добродетели служат самопознанию, позволяя человеку обнаруживать в себе слабые и сильные стороны. Оценив самих себя, чтобы затем предпринять необходимые действия, умножить добродетели и минимизировать пороки, мы способствуем не только счастью окружающих, но и собственному.

Самые пространные рекомендации Аристотеля касаются хороших качеств, которые воспитывает в себе счастливый человек, – то есть добродетелей – и коррелирующих с ними изъянов. Взаимосвязь между счастьем и этими ценными качествами – ключевая составляющая всего аристотелевского этического учения. Как уже отмечалось выше, для Аристотеля самоочевидно, что человек, лишенный фундаментальных добродетелей, счастливым быть не может: «Ведь никто не назовет идеально счастливым того, кто не имеет ни капли мужества, самообладания, достоинства, здравого смысла, кто боится даже мухи, но ни перед чем не остановится, чтобы насытить свои аппетиты, и губит близких друзей за грош».

Аристотель считал, что для благополучия человеку необходимы справедливость, мужество и самообладание – те самые качества, в связи с которыми в философии его учение стали называть «этикой добродетели». Термины, которые он использовал для обозначения «хороших» (aretai) и «дурных» (kakiai) свойств, в древнегреческом – самые обычные повседневные слова, без какой бы то ни было этической нагрузки. У нас же, превращаясь в традиционном переводе в «добродетели» и «пороки», они обретают несколько отталкивающий оттенок: «добродетель» ассоциируется с чопорностью, а «порок» – с наркопритонами и проституцией, тогда как греческое kakiai ничего такого в себе не несет.

Собственно, и само название – «этика добродетели» – звучит довольно громко и высокопарно. Но ведь совсем не обязательно говорить себе, что вы «упражняетесь в справедливости», достаточно просто принять решение обращаться со всеми по совести, выполнять свои обязанности и помогать другим – и себе – реализовать потенциал. Не обязательно «воспитывать мужество», просто стремитесь осознать свои страхи и постепенно избавляться от них. Вместо того чтобы давать обет «самообладания», лучше отыскать «золотую середину» в виде оптимального отклика на сильные эмоции и страстные желания и ответного поведения в межличностном взаимодействии (именно в этом и заключается аристотелевское «самообладание»).

Рассуждения Аристотеля о добродетелях и их порочных противоположностях в «Евдемовой этике» и «Никомаховой этике» складываются в полноценное практическое руководство по вопросам нравственности. «Добродетели» или «пути к счастью» – это не столько черты характера, сколько привычки. Со временем, после многократного повторения, они отрабатываются до автоматизма, как навык езды на велосипеде, и поэтому (по крайней мере на сторонний взгляд) кажутся постоянным свойством (hexis) личности. Процесс этот длится всю жизнь, но многие добиваются значительных успехов к среднему возрасту, когда самые дикие страсти проще обуздать. Совершенствоваться в нравственном отношении способен – при желании – практически любой. Как утверждает Аристотель, мы не камни, которые по природе своей всегда падают вниз и которые нельзя «приучить» подниматься вверх, сколько ни подбрасывай. Он считает добродетель умением, которое можно освоить – как игру на арфе или зодчество. Если играете вы фальшиво, постройки ваши разваливаются, но вы ничего не предпринимаете, чтобы учиться и совершенствоваться, вас будут заслуженно считать неумехой. «Так обстоит дело и с добродетелями, – утверждает Аристотель, – ведь совершая поступки при взаимном обмене между людьми, одни из нас становятся людьми правосудными, а другие – неправосудными; совершая же поступки среди опасностей и приучаясь к страху или к отваге, одни становятся мужественными, а другие – трусливыми. То же относится и к влечению, и к гневу: одни становятся благоразумными и ровными, другие – распущенными и гневливыми».

Проще всего, наверное, разобрать это на примере смелости. У многих из нас есть фобии и страхи, которые мы преодолеваем посредством регулярного столкновения с пугающим явлением, то есть набираясь опыта. В детстве на меня кинулась собака, и с тех пор я много лет всеми правдами и неправдами старалась обходить их десятой дорогой. Аристотель посоветовал бы не мучить себя так. Мой страх, как и у человека из его примера, патологически боявшегося хорьков, проистекал из психологической травмы. Но травма – это болезнь, а значит, от нее можно излечиться. И только когда муж уговорил меня взять щенка и я (поначалу неохотно) стала возиться с Финли, спустя пару лет я уже могла почти спокойно общаться практически с любой собакой (хотя по-прежнему против того, чтобы подпускать их к маленьким детям). А вот пример более сложный: один мой знакомый своими руками рушил все отношения с женщинами, потому что месяцами копил недовольство и терпел, а потом вдруг взрывался и уходил совсем, или женщина бросала его первой, чувствуя фальшь. И только на четвертом десятке, приучив себя не притворяться перед матерью своих детей, он получил возможность обсуждать проблемы по мере поступления, а не месяцы спустя, когда уже сложно что-то исправить.

Человек от природы обладает не умениями, на которые опираются аристотелевские добродетели, подразумевающие сочетание разума, эмоций и социального взаимодействия, а потенциалом для их развития. Сочинения, составляющие «этику добродетели», можно рассматривать как запись бесед, которые Аристотель вел на прогулках с воспитанниками – и с Александром в Македонии, и позже с учениками своего собственного Ликея в Афинах – о том, как быть человеком добропорядочным и достойным. И хотя его нравственная философия годится для любого из нас, иногда рассуждения явно адресованы определенной категории учеников философа – как правило (и, видимо, неизбежно), мужчинам, знатным и готовящимся в перспективе занять высокий пост. Местами это выглядит комично, например когда Аристотель говорит о «почетных затратах», которые вменялись в обязанность богатому жителю определенных полисов: большинству из нас вряд ли придется «блистательно снаряжать хор или триеру или устраивать пир для всего города». Но смысл в том, что даже эта «золотая молодежь» не освобождена от необходимости стремиться воспитать в себе все добродетели. Преуспевший заслуживает у Аристотеля высочайшего одобрения – права называться «великодушным»[19], то есть обладателем великой души (megalopsychos). Мы отчетливо слышим голос Аристотеля, когда он рассказывает своим воспитанникам, румяным македонским юношам, как держит себя подобный человек: «В движениях неспешен, голос у него глубокий, а речь уверенная», поскольку крикливость и поспешность присущи натуре нервной и возбудимой.

Путь к счастью лежит через решение стать человеком великой души. Для этого не обязательно располагать средствами для снаряжения триеры, не обязательно двигаться плавно и разговаривать глубоким голосом. Величие души, душевное состояние по-настоящему счастливого человека, – это свойство того самого типа личности, к которому мы все, по сути, желаем принадлежать. Такой человек не играет с огнем, чтобы пощекотать себе нервы, но готов, если придется, отдать жизнь за то, что по-настоящему важно. Он предпочитает помогать другим, а не просить помощи. Он не заискивает перед богатыми и могущественными и всегда учтив с простыми людьми. Он «открыт в любви и ненависти», потому что истинные чувства скрывает лишь тот, кто боится осуждения. Он избегает сплетен, поскольку обычно это злословие. Он редко осуждает других, даже врагов (кроме как в подобающей обстановке, например на судебном заседании), но и дифирамбов от него не дождешься. Иными словами, величие души подразумевает скромную отвагу, самодостаточность, отсутствие подхалимства, учтивость, сдержанность и беспристрастность – воплотить подобную ролевую модель искренне и убежденно под силу каждому из нас. Она не становится менее воодушевляющей от того, что была создана более двадцати трех столетий назад.

Следующий шаг – провести самоанализ и примерить на себя все описанные у Аристотеля слабые и сильные качества. Их перечень дает пищу для размышления любому, кто умеет быть честным с самим собой. Как гласила надпись, высеченная на храме Аполлона: «Познай себя». Эту максиму любил цитировать и Сократ, учитель Платона. Если же вы не «знаете себя» или не готовы признать за собой, например, прижимистость или любовь к сплетням, дальше можете не читать. В рамках аристотелевской этики говорить себе горькую правду необходимо, это не осуждение, это осознание недостатков, над которыми можно работать. Смысл не в том, чтобы заклеймить себя и возненавидеть или впасть в самобичевание.

Аристотель считает практически любые свойства характера и эмоции приемлемыми (и даже необходимыми для душевного здоровья), при условии что они представлены в меру. Эту меру он называет «серединой», meson. Сам Аристотель никогда не говорил о ней как о «золотой», этот эпитет добавился, лишь когда его философский принцип здоровой «середины» в чертах характера и стремлениях стал ассоциироваться со строками из «Од» древнеримского поэта Горация (2.10): «Тот, кто золотой середине [aurea mediocritas] верен, / Мудро избежит и убогой кровли, / И того, в других что питает зависть, – / Дивных чертогов». Будем ли мы называть эту «середину между избытком и недостатком» золотой, на самом деле не имеет никакого значения.

Половое влечение (учитывая, что человек все-таки животное) – хорошее свойство, если знать меру. Как избыток, так и недостаток страстности сильно мешает счастью. Злость – неотъемлемая составляющая здоровой психики; у человека, который никогда не сердится, нет гарантии, что он поступает правильно, а значит, снижается вероятность достичь счастья. Однако чрезмерная злость уже недостаток, то есть порок. Так что главное – мера и уместность. Хотя еще одно изречение со стен дельфийского храма – «Ничего сверх меры» – не принадлежит Аристотелю, он первым из мыслителей разработал нравственное учение, позволяющее жить в соответствии с этим принципом.

Одно из самых скользких мест в этике – клубок вопросов, касающихся зависти, злости, мстительности. Все эти качества играют центральную роль в сюжете «Илиады» – любимой книги Александра Македонского. Он брал ее с собой во все походы и подолгу обсуждал со своим наставником Аристотелем. В этой эпической поэме занимающий ключевое положение в стане греков царь Агамемнон завидует Ахиллу как величайшему греческому воину. Агамемнон публично унижает Ахилла и отнимает у него любимую наложницу Брисеиду. Ахилл в ярости, и, когда троянец Гектор убивает в битве его лучшего друга Патрокла, гнев только усиливается. Чтобы унять этот гнев, Агамемнону приходится вернуть Ахиллу Брисеиду и дарами компенсировать унижение. Жажду мести Гектору Ахилл утоляет, убив того в поединке и надругавшись над телом, а заодно предает смерти 12 ни в чем не повинных троянских юношей, принося их в жертву на погребальном костре Патрокла. Это уже перебор.

Три перечисленные темные страсти – зависть, гнев и месть – Аристотель описывает очень точно. Самому ему завидовали и при жизни, и после смерти. Когда в 348 г. до н. э. скончался Платон, руководство Академией перешло отнюдь не к Аристотелю, который отдал ей 20 лет и был, бесспорно, лучшим философом своего поколения. Остальные академики меркли рядом с этим блестящим умом, поэтому предпочли видеть во главе Академии невзрачную посредственность по имени Спевсипп. Позже они завидовали восторгам и заботе, которой окружали Аристотеля (без всякого низкопоклонства с его стороны) правители Македонии и Ассоса в Малой Азии, где он преподавал в течение двух лет. Как впоследствии выразился один последователь Аристотеля, писавший историю философии, этот великий человек внушал огромную зависть одной только «дружбой с царями и абсолютным превосходством своих сочинений». Греки не стеснялись выражать эмоции, которые сегодня вызывают осуждение. В христианской морали не всем удается найти способы справиться с аристотелевскими пороками. Зависть, например, – это смертный грех, а получив незаслуженное оскорбление, истинный христианин должен «подставить другую щеку» вместо того, чтобы дать отпор обидчику. Но даже если зависть и не главное наше качество, совсем избежать ее не удастся.

Нет такого человека, который хотя бы раз не позавидовал кому-то, кто богаче, красивее, удачливее в любви. Если вы отчаянно стремитесь к чему-то и никак не можете добиться этого собственными силами – вылечиться, родить ребенка, завоевать признание и славу в своей профессиональной области, – может быть мучительно больно наблюдать, как это удается другим. Психоаналитик Мелани Кляйн считала зависть одной из главных движущих сил в нашей жизни, особенно в отношениях между братьями и сестрами или равными нам по социальному положению. Мы невольно завидуем тем, кому повезло больше, чем нам. И в каком-то смысле такая реакция полезна, поскольку побуждает нас устранять несправедливость. В профессиональной сфере это может вылиться в агитацию за гендерное равенство в оплате труда. Политическое выражение эта реакция может найти в борьбе с общественным строем, допускающим чрезмерный разрыв между богатыми и бедными.

Но зависть к прирожденным талантам – таким, например, как блестящий ум Аристотеля, – только мешает счастью. Она деформирует личность и может перерасти в навязчивую идею. Бывает, что завистник начинает преследовать и изводить объект своей зависти – в современном мире нередко путем кибератак или травли в интернете. В самом страшном случае, если завистнику удастся зарубить карьеру преследуемому, он лишит его гениальных творений все общество.

К чему приводит такая «токсичная» зависть, прекрасно показано в пьесе Питера Шеффера «Амадей» (1979), на основе которой в 1984 г. был снят завоевавший множество «Оскаров» одноименный фильм Милоша Формана. Заурядный композитор Сальери одержим завистью к своему более молодому сопернику Моцарту, с легкостью сочиняющему шедевры. Он всеми силами пытается помешать взлету гениального композитора, очерняя его перед императором, и замышляет присвоить непревзойденный моцартовский «Реквием». На смертном одре Сальери признается, что отравил Моцарта. Тем самым он не только помешал Моцарту дописать «Реквием», но и, оборвав жизнь гения в 35 лет, лишил мир десятков будущих шедевров.

Хотя убийственная зависть Сальери – вымысел (на самом деле он, судя по всему, близко дружил с Моцартом и даже заботился о его осиротевшем сыне), международный успех фильма свидетельствует, насколько близко и понятно разным культурам явление зависти как одержимости. Сам Шеффер взял идею пьесы из «Маленьких трагедий» Пушкина, написанных в 1832 г. У Пушкина Сальери заявляет о своей черной зависти с убийственной прямотой: «А ныне – сам скажу – я ныне / Завистник. Я завидую; глубоко, / Мучительно завидую». Он просто не в силах принять естественную несправедливость человеческого общества, в котором одни рождаются более способными или талантливыми, чем другие:

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан –

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!

Аристотель рекомендует определить, чему именно вы завидуете – незаслуженно доставшейся кому-то доле социальных благ или природной одаренности. В первом случае зависть может побудить вас бороться за равенство и справедливость, во втором же случае стоит задуматься, чем чужие прирожденные таланты обогащают вашу собственную жизнь. Если бы главой Академии избрали Аристотеля, он вывел бы ее на высочайший уровень – а так он ушел и со временем основал в Афинах конкурирующее учебное заведение, свой Ликей. Сами академики, сегодня малоизвестные, получили бы возможность погреться в лучах аристотелевской славы и тем самым упрочить свою. Возможно, они, как философы, научились бы в конце концов извлекать пользу из общения с ним, а не таить обиды.

Не меньше, чем зависть, Аристотеля занимает гнев. «Середина» здесь – спокойствие, мягкость, доброта. Для чрезмерной незлобивости в греческом языке отдельного слова нет, уточняет Аристотель, предлагая обозначить это свойство неким условным термином «безгневность» – мы же можем называть его индифферентностью или вялостью. Отсутствие гнева – недостаток, поскольку «те, у кого не вызывает гнева то, что следует, считаются глупцами, как и те, кого гнев охватывает не так, как следует, не тогда и не на тех, на кого следует». Если вы не различаете оскорбление, не обижаетесь, никогда не сердитесь – ни за себя, ни за друзей и близких, – это признак сбоя в нравственных настройках. Вас сочтут лишенным самоуважения, неспособным ни за что постоять. Гнев, утверждает Аристотель, бывает праведным и оправданным.

Поводам для гнева несть числа, и уж конечно, в древнегреческой литературе найдутся сотни примеров – от гнева Медеи на супруга-изменника до гнева могучего воина Аякса, не получившего после гибели Ахилла его прославленное оружие. Но если вы подвержены частым неконтролируемым вспышкам гнева, вас заслуженно будут считать вспыльчивым. Вспыльчивый человек обращает свой гнев не на тех (родитель вымещает на детях недовольство работой, вместо того чтобы выяснить отношения с начальством), сердится не из-за того (муж одной моей соседки не разговаривал с ней две недели, когда во время семейного сбора на праздники она случайно заперла ключи от взятого напрокат автомобиля в салоне). Гневливый человек впадает в неоправданно сильную ярость, заводится с пол-оборота, обижается и держит зло даже после того, как перед ним извинятся и загладят вину. Самой трудной Аристотель считает последнюю категорию. Лучше всего, когда человек «не сдерживает гнева, а благодаря своей резкости открыто платит за обиду и затем успокаивается», тогда как людям желчным, злопамятным, угрюмым приходится тяжко, поскольку «гнев у них долго не стихает, ведь они сдерживают ярость». Если вы копите злость в себе, «то действуете под влиянием обиды», и, поскольку злость ваша скрыта, никто вас не утешает, «а чтобы самому переварить гнев, нужно время. Такие люди очень докучают и себе, и своим близким». Поэтому постарайтесь не скрывать свой гнев ни от себя, ни от виновника, выясните отношения и живите дальше. Многим это дается с трудом, и открыто говорить о своих чувствах они начинают лишь к среднему возрасту. Но Аристотель знает, как трудно бывает справиться с гневом, когда стремишься к прекрасной жизни: «Не просто определить, как, против кого, по какому поводу и какой срок следует испытывать гнев, а также до какого предела поступают правильно» и где начинаются ошибки.

В ходе самоанализа я пришла к выводу, что, хотя злость и зависть мне чужды, я по натуре мстительна. За последние несколько лет я научилась справляться с этим точно по цитате из Аристотеля, приведенной у Дороти Паркер: «Самая лучшая месть – это жить счастливо». Возвысьтесь над завистью и злобой и будьте счастливы! Не обращайте внимания на злопыхателей; если вы делаете все как нужно, критика обычно возникает не из лучших побуждений. Человек по-настоящему великой души достигает умиротворения, «он не злопамятен: величавому вообще не свойственно кому-то что-то припоминать, особенно когда речь идет о причиненном ему зле, скорее, ему свойственно не замечать этого». С другой стороны, Аристотель все-таки считает, что существуют допустимые обстоятельства не только для мстительных чувств вроде гнева, но и для мести как действия. Как и следовало ожидать от человека, который достаточно долго проникался политической атмосферой при дворе Филиппа Македонского, о мести Аристотель имеет самые глубокие, объективные – и полезные – представления. В Четвертой книге «Никомаховой этики» он доказывает даже, что мстительные чувства могут быть праведными и рациональными.

Аристотель не отрицает, что месть может приносить наслаждение. Он осознает, что месть – это зачастую способ защитить достоинство или восстановить репутацию. Одна моя близкая подруга постаралась, чтобы на корпоративной вечеринке ее новое платье и красавца кавалера заметили все и бывший муж, от которого она натерпелась при разводе, пожалел о потере. Она говорит, что это был один из лучших моментов ее жизни, ей стало легче двигаться дальше и искать счастья в новых отношениях. Однако Аристотель полагает, что жажда мести может быть праведной и тем самым вести к счастью лишь в том случае, если она способна исправить положение дел. Отомстив обидчику, мы защищаем себя от подобных действий с его стороны в дальнейшем.

Разумеется, здесь мы должны считаться с законом. В случае серьезных правонарушений (таких, как клевета, кража, оскорбление словесное или физическое, изнасилование, убийство) закономерное желание отомстить, которое возникает у жертвы и ее близких, удовлетворяется тем, что преступника карают по закону. Именно эта идея лежит в основе кампаний за права жертв преступлений и (в Штатах) за право родственников убитых требовать смертной казни для преступника. Но Аристотеля интересуют более мелкие проступки, которые, хоть и не дают повода для заявления в полицию, представляют собой очевидное зло.

В Книге второй «Риторики» Аристотель определяет праведный мстительный гнев как «соединенное с чувством неудовольствия стремление к тому, что представляется наказанием за то, что представляется пренебрежением или к нам самим», или к нашим близким. Обидчиком, без всяких на то оснований оскорбляющим вас или ваших друзей, как правило, движет зависть (как провокаторами в интернете, травящими знаменитостей – богатых, красивых и преуспевающих). Оказавшись объектом такого публичного «пренебрежения», вы вправе желать публичного же возмездия.

Что подразумевает Аристотель под пренебрежением? «Видов пренебрежения три, – пишет он, – презрение, самодурство и оскорбление». Первое прекрасно знакомо всем, кто хотя бы раз сталкивался с любителями «потроллить» и обесценить предмет беседы клоунадой. У Аристотеля это «те, кто иронизирует, когда мы говорим серьезно». Великолепно иллюстрирует эту идею фильм Патриса Леконта «Насмешка» (Ridicule, 1996), в котором французские аристократы упражняются в остроумии в ответ на мольбы местных крестьян осушить болота, из-за которых чахнут и болеют крестьянские дети. Одна моя знакомая университетская преподавательница пожаловалась в отдел кадров на коллегу, который постоянно отпускал шовинистские шуточки о женщинах, которые не способны сами открыть дверь. Когда его заставили объясниться, он обвинил преподавательницу в том, что она «шуток не понимает». Презрение может проявляться и в том, что некто, «благотворя другим, не благотворит нам, потому что не удостаивать человека тем, чем удостаиваешь других, значит презирать его». К этой категории относится дискриминация, травля, преследование. Любой родитель, у которого ребенка травили в школе, сочтет злость на обидчиков в подобных обстоятельствах абсолютно оправданной, как и желание переломить ситуацию.

Второй вид пренебрежения, по аристотелевской классификации, – самодурство, то есть «препятствие желаниям другого», но не для того, чтобы получить что-то самому, а исключительно чтобы насолить своей жертве. В университетских кругах такое происходит сплошь и рядом. Некоторые из кожи вон лезут, вставляя палки в колеса кому-нибудь ненавистному, даже не являясь его соперником. Так, удобной почвой для безнаказанного самодурства выступает практика «слепого рецензирования», в рамках которой ученые пишут анонимные рецензии на чужие работы. Разгромная рецензия может подпортить кому-то карьеру, особенно если в результате статью не допустят к публикации. В таких рецензиях критика слишком часто оказывается совершенно необоснованной, тем более что система не требует от критикующего самодура подкреплять свое мнение.

В личной жизни самодурством страдают особы, напоминающие Джолин из одноименной песни Долли Партон. Текст этой песни написан от лица женщины, которая умоляет красавицу Джолин не уводить у нее возлюбленного «просто потому, что можешь». Одной моей знакомой досталась в соседки по арендуемому жилью шикарная дама, которая регулярно соблазняла чужих мужей – не потому, что они были ей нужны или она хотела их увести насовсем, а потому, что ненавидела свою мать и отыгрывалась на совершенно посторонних замужних женщинах.

Третья и последняя разновидность пренебрежения у Аристотеля – оскорбление, заключающееся в том, чтобы «делать и говорить вещи, которые порочат того, к кому обращены, но при этом не приносят оскорбляющему прямой выгоды и не восполняют урона, а совершаются лишь ради удовольствия как такового». Удовольствие в данном случае возникает от ощущения превосходства над теми, кого оскорбляющий задевает или унижает. Дискредитируя других, поливая их грязью, оскорбляющий самоутверждается. Аристотель демонстрирует поразительное знание психологии, объясняя, что потребность постоянно критиковать других обычно испытывает тот, кому не хватает уважения к самому себе.

Учитывая, что пренебрежение может выражаться в виде насмешки, обесценивающей чужое высказывание или идею, возникает вопрос, насколько в принципе совместим юмор со стремлением к самосовершенствованию. Люди в большинстве своем любят смеяться и смешить других. Юмор выручает в самых разных обстоятельствах, помогает переносить невзгоды, разряжает обстановку, помогает преодолеть политические разногласия. Может быть, человеку, воспитывающему в себе добродетель, стоит применять такое прекрасное средство везде и всюду, без ограничений? Все зависит от намерения. Те, кто пытается хохмить над всем подряд, пренебрегают ради веселья «границами приличий» и не постыдятся «причинить боль объекту насмешки». Другая крайность – люди без чувства юмора, органически неспособные кого-то развеселить «и потому по праву считающиеся ворчунами, бирюками и брюзгами». Золотая середина здесь – умение шутить так, чтобы никого не задеть и не оскорбить. Подобный непринужденный юмор, говорит Аристотель, не кажется нарочитым, он выглядит естественным порождением добродушия.

Универсальное правило одно: отпускайте только такие шутки, которые не задели бы вас самих, прозвучи они в ваш адрес или в вашем присутствии. Представьте себе молодую женщину из глубоко верующей христианской семьи – над ее феминистскими взглядами подтрунивают все родные, тогда как отцовские религиозные убеждения священны. Шутить над ними – себе дороже. В шутках очень важно помнить, какой монетой вам могут отплатить. Или, как говорила более добрая из двух водных фей в сказке Чарльза Кингсли «Дети вод»[20] (1863), «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

В Книге второй «Евдемовой этики» Аристотель сводит разные черты характера в четкую и наглядную таблицу. Для каждой черты он указывает «добродетель», то есть допустимую, «серединную» меру данного качества, и два порока – либо избыток этого же свойства, либо недостаток. Может быть, он даже давал эту таблицу юному Александру и другим воспитанникам в Миезе (школе, которую Филипп построил для Аристотеля в прекрасной македонской долине) в качестве своеобразного психологического теста. Вы тоже можете воспользоваться ею для анализа – сами или с другом, которому доверяете и который сможет оценить вас честно, без подхалимажа и критиканства.

Наиболее эмоционально и ярко из всех добродетелей Аристотель описывает щедрость. Соответствующие ей пороки – это расточительность, с одной стороны, и скупость – с другой. И мне, и моим родным не составляет труда определить, куда кренюсь в этом отношении лично я. Меня часто называют «слишком щедрой», «щедрой в ущерб себе», то есть по аристотелевской классификации я человек расточительный, не умеющий рационально распоряжаться деньгами и жить по средствам. Транжирство ставит под угрозу не только вашу личную финансовую состоятельность и самодостаточность, но и способность позаботиться о тех, кто находится на вашем иждивении. Наверное, святой Франциск Ассизский поступил благородно, отдав бродяге свой единственный плащ, но сам он после этого простудился и заболел, рискуя больше никому и ничем не помочь.

Самый известный пример такой «самоубийственной щедрости» – главный персонаж одной из поздних пьес Шекспира «Тимон Афинский», в основу которой лег древнегреческий сюжет, наверняка знакомый Аристотелю. Щедрость богатого и знатного афинянина Тимона не знает границ: он вызволяет друзей из тюрьмы, выплачивая их долги, помогает бедняку посвататься к богатой возлюбленной, устраивает роскошные пиры полностью за свой счет. Это расточительство неизбежно приводит к разорению. Разочаровавшись в так называемых «друзьях», которые отказали ему в помощи, когда он сам оказался на мели, он превращается в человеконенавистника и удаляется от людей в пещеру. В пьесе очень четко показано, что беда не в щедрости как таковой – это свойство благородное, исполненное альтруизма, – а в том, что ею с легкостью пользуются фальшивые друзья, от которых не стоит ждать ответной поддержки в случае нужды.

Судя по тому, как метко и точно Аристотель пишет о скупости, он вполне мог писать портрет скряги с кого-то ему знакомого. Может быть, его отец Никомах, даром что принадлежал к зажиточному среднему сословию Стагиры, давал юному Аристотелю вчетверо меньше денег, чем перепадало его сверстникам? Или Филипп II, любитель заказывать прекрасные статуи и закатывать грандиозные пиры, удерживал жалованье придворным? Аристотель не скупится на красочные – и уничижительные – эпитеты для древнегреческих «собратьев» диккенсоновского Скруджа: pheidolos (скряга), glischros (скопидом – тот, кто никогда ничего не выпустит из рук), kimbix (крохобор). Но самая образная характеристика в этом перечне – kuminopristes, что в дословном переводе означает «тот, кто даже зернышко тмина режет пополам». Вспоминаются анекдотичные скряги, которые высушивают чайные пакетики, чтобы потом использовать еще раз. Кто был у Аристотеля реальным прототипом «тминореза», мы, наверное, никогда не узнаем, но взгляд с разных точек зрения на такую добродетель, как щедрость, не теряет актуальности и сейчас.

Обладателям большого богатства необходимо учитывать и политический аспект. Аристотель не видит в богатстве ничего особенного. Это просто средство, которое можно использовать, как и любые другие имеющиеся у нас средства, – причем использовать как во зло, так и во благо. Аристотель со всей определенностью утверждает, что использование богатства во благо подразумевает щедрость. Богачи, которые не пытаются помочь нуждающимся, никогда не придут к счастью, поскольку руководствуются пороком скупости, а не добродетелью щедрости. Щедрый человек старается «оделить того, кого следует», причем вовремя, и этот вопрос заботит его больше, чем накопление богатства. Аристотель уточняет, что богатство у добродетельного человека должно иметь гарантированно честное происхождение, но, поскольку щедрый человек не гонится за богатством как таковым, вряд ли он будет добывать его бесчестным или преступным путем. Щедрый человек обычно не просит одолжения у других, поскольку «делающему добро не свойственно с легкостью принимать благодеяния».

Щедрость, говорит Аристотель, определяется исходя из средств, которыми человек располагает. Мы оцениваем щедрость дара не по его фактической стоимости, а с учетом намерений и характера дающего. Щедрый человек хорошо представляет, сколько у него есть и какую долю имеющегося он может позволить себе отдать, чтобы не ущемить ни себя самого, ни своих иждивенцев. За несколько столетий до библейской притчи о лепте вдовицы, приведенной в Евангелиях от Марка и Луки, Аристотель дает свою философскую интерпретацию: «Ничто поэтому не мешает, чтобы более щедрым оказался тот, кто дает меньше, если он дает из меньшего состояния».

Принцип, согласно которому удовольствие может быть добродетельным, принимает интересную форму применительно к щедрости. Щедрому человеку, проявляющему щедрость по отношению к тем, кому следует и когда следует, «это доставляет удовольствие или по меньшей мере не приносит страданий». Если человек дает деньги из других побуждений (ради власти над облагодетельствованным или в рамках эмоционального шантажа), это, разумеется, уже не щедрость. Не считается щедрым и тот, кому расставаться с деньгами мучительно больно. Такой человек предпочтет никому ничего не давать, если решит, что его скупость останется незамеченной. Тем не менее Аристотель подчеркивает, что по-настоящему щедрый человек «грешит» неразумным расточительством в раздаче своих средств, «преступая меру в даянии и оставляя себе меньше, чем следует», поскольку «не принимать себя в расчет – свойство щедрого».

Размышляя о скупости, Аристотель задумывается и о ее причинах. «Более щедрыми, видимо, бывают те, кто не сами нажили состояние, а получили его по наследству: во-первых, они не испытывали нужды». Здесь я, пожалуй, не могу согласиться с Аристотелем. Я видела и успешных бизнесменов в первом поколении, которые ни пенса лишнего не оставят себе, отдавая все на благотворительность, и патологических скупердяев, с рождения обладавших внушительным трастовым фондом. Но ход рассуждений у Аристотеля интересный. Он считает, что переживший бедность становится более прижимистым (в отличие от ряда других древнегреческих философов, полагавших, что аскеза способствует духовному совершенству, Аристотель о бедности отзывался неодобрительно). Возможно, подобную аскетическую клику он и подразумевает, утверждая, что щедрому человеку нелегко оставаться богатым, поскольку он не склонен к приобретению и бережливости, «при том расточителен и ценит имущество не ради него самого, а ради даяния. Отсюда и жалобы на судьбу, что-де наиболее достойные богатства менее всего богаты. Вполне понятно, что происходит именно это: как и в других случаях, невозможно обладать имуществом, не прилагая стараний к тому, чтобы его иметь». Кроме того, по его мнению, те, кто заработал состояние собственным трудом, склонны к прижимистости, поскольку «все сильнее привязаны к своим творениям, как, например, родители к детям и поэты к стихам».

Аристотель уверен, что лучше грешить мотовством (излишней щедростью), поскольку этот порок «легко лечится возрастом или бедностью». Мота, который слишком много тратит на других, можно приучить отдавать деньги «сообразно состоянию». Чрезмерно щедрый человек «не испорченный и низкий, а просто глупый». Скупой же не способен облагодетельствовать никого, даже себя, поскольку перевоспитать его и приучить к щедрости невозможно. Он никогда не обретет прекрасной жизни и истинного счастья. Аристотель с сожалением отмечает, что большинство людей «скорее стяжатели, чем раздаватели», а кроме того, скупость имеет много разновидностей.

Одни становятся скупыми к старости или по причине немощи – это простительно. Другие бессовестны и беспринципны настолько, что готовы «брать откуда угодно и что угодно, как, например, те, чье ремесло недостойно свободных: содержатели публичных домов и все им подобные, а также ростовщики, дающие малую ссуду за большую лихву». Аристотель, наверное, одним из первых ополчился бы на подпольных ростовщиков и кредитные карты, которые побуждают людей жить не по средствам и копить долги, которые затем приходится выплачивать с грабительскими процентами.

Третьи пытаются нагрести себе златые горы – Аристотель приводит в пример «тиранов, разоряющих государства, и грабителей, опустошающих святилища». Филипп II, несомненно, успел разорить и награбить немало к тому времени, когда Аристотель прибыл в Македонию воспитывать Александра, однако македонский царь обычно старался поддерживать хотя бы видимость благочестия и не опускаться до святотатства. Тем не менее мы бы узнали много интересного, если бы прошлись по царской школе в Миезе, когда Аристотель рассказывал Александру, что такие правители не просто алчны, а нечестивы. Он отказывается ставить их в один ряд с мелкими преступниками – «игроком в кости, вором, разбойником», – которые тоже несомненно алчны. Им всем «присущи позорные способы наживы», и все они «терпят порицание ради наживы». Аристотель осуждает игрока в кости даже сильнее, чем разбойника, – тот по крайней мере крадет у чужих и незнакомых, тогда как игрок «обогащается за счет собственных друзей вместо того, чтобы им помогать». Друзья нужны не для того, чтобы на них наживаться. Если вы обираете их, даже в игре, все они очень скоро от вас отвернутся.

Свойством характера, труднее всего поддающимся исправлению, Аристотель считает честолюбие. Собственно, вероятность подвергнуться критике по поводу честолюбия существует всегда: уж очень это неоднозначная черта. В одном человеке одобряют амбициозность, в другом – ее отсутствие, «честолюбивого мы хвалим за то, что он действительно муж и любит прекрасное, а нечестолюбивого – за умеренность и благоразумие». В других случаях за чрезмерную амбициозность или ее нехватку, наоборот, ругают: «Мы ведь осуждаем честолюбивого за то, что он стремится к чести больше, чем должно, и к чести не из должного источника, нечестолюбивого – за то, что он не собирается принимать почести даже за прекрасные дела». Под честолюбием Аристотель подразумевает жажду славы и почестей, а не понимаемое в более широком смысле и одобряемое желание раскрыть свой потенциал ради саморазвития как такового. Желание реализовать потенциал, развить врожденный талант во всей полноте, добиться личных высот в игре на скрипке, в футболе, воспитании детей, садоводстве, в науке можно только приветствовать и поощрять. Лишь злопыхатель, которого гложет иррациональная зависть, будет возмущаться чужим стремлением к успеху.

Тонкость здесь в том, чтобы правильно оценивать свое желание почета и наград. В нашем обществе принято превозносить преуспевших, награждать, возводить на пьедесталы. У нас есть литературные премии и Нобелевская, «Оскар», спортивные состязания, рыцарский титул, обложка журнала Time – удостоившийся чего-то подобного имеет полное право ликовать и гордиться собой. Хуже, когда желание добиться совершенства вытесняется жаждой славы ради славы. Дойти до такого несложно. Слава кружит голову и вызывает зависимость – особенно в политике, где к ней прилагается власть. Древние греки хорошо это знали: в любимой пьесе Аристотеля «Царь Эдип» Софокл рисует образ правителя, который когда-то заботился о благе своего народа, но затем все затмило ощущение могущества и желание прослыть самым мудрым и умелым правителем в мире. Один из самых ярких примеров в современной культуре – Вилли Старк, отрицательный герой отмеченного Пулитцеровской премией романа Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать»[21] (1946), по которому было снято два прекрасных фильма – в 1949 и 2006 гг.

На пост губернатора одного из южных штатов США приходит Старк, самовлюбленный и продажный политик, упивающийся славой защитника «простых людей» и овациями своим пламенным провокационным речам. При этом начинал Вилли как скромный и честный юрист в земледельческом захолустье, но в первых же лучах внезапной славы его скромность растаяла, зато разгорелось желание красоваться на первых страницах газет. Похвальное честолюбие (возглавить сограждан и достойно представлять их интересы) оказалось вытеснено честолюбием пагубным (жаждой славы). В наше время желание стать знаменитостью – «звездой» – распространено даже больше, чем в Древней Греции. Сколько людей, совершенно никакими талантами не обладающих, жаждут – и даже ненадолго достигают – этой славы посредством реалити-шоу, социальных сетей, желтой прессы. Таких однодневок Аристотель, наверное, причислил бы к тем, кто «стремится к чести больше, чем должно, и к чести не из должного источника».

Однако не стоит забывать, что «скромность» можно обратить в плетку и бичевать ею неугодных, особенно женщин, которых во все времена осуждали за честолюбие сильнее, чем мужчин. Недавний пример – попытка Хиллари Клинтон баллотироваться в президенты в 2016 г. Но вопрос всегда один: не забыл ли честолюбивый человек о своих изначальных целях и не поглотила ли их жажда громкой славы?

Аристотель, безусловно, задает высокую нравственную планку, но при этом с пониманием относится к поискам себя и стремлению держаться «середины». В рассуждения о добродетелях и соответствующих им пороках он вплетает анализ особенно сложных нравственных ситуаций. Так, он довольно категорично утверждает, что человеку, с которым жестоко обращались в детстве, сложно перестроиться. Аристотель цитирует обвиняемого, представшего перед судом за избиение отца. В свою защиту обвиняемый говорит: «Ведь и он бил своего отца, и тот – своего», – и добавляет, указав на собственного ребенка: «И этот побьет меня, когда возмужает, – так уж у нас в роду». Для ребенка, с младенчества росшего в атмосфере насилия (даже если у Аристотеля взрослые сыновья бьют отцов, а не отцы лупят детей), может оказаться невозможным сдерживать себя, когда шаблон повторяется из поколения в поколение. Как прекрасно известно психиатрам, «наследственная» склонность к самоубийству бывает отчасти обусловлена прецедентами, закладывающими установку реагировать попыткой ухода из жизни даже на временные трудности.

Тем не менее, утверждает Аристотель, установку никогда не поздно изменить. Если некий эмоциональный отклик или новые сведения подскажут, что вы оценивали ситуацию неправильно, меняйте свое отношение или действия неважно на каком этапе жизни. Менять представления под воздействием новых данных или эмоциональной реакции наверняка доводилось любому из нас. У одного моего знакомого бизнесмена был протеже, о котором тот сильно заботился. Ему регулярно сообщали, что этот протеже издевается над секретаршей. Поскольку мой знакомый никогда не видел этого молодого человека с подобной стороны, а также потратил на него много времени и сил, несколько месяцев он просто отказывался верить этим обвинениям. И только когда ему переслали компрометирующие письма, с его глаз спала пелена, и бывший протеже вскоре вылетел с должности.

Аристотель знает, как нелегко бывает устоять перед соблазном или горячим желанием, побуждающим свернуть с добродетельного пути. Он не питает иллюзий насчет противостояния эмоциональным порывам и категорически не согласен с Сократом, полагающим, что полнота знаний не позволит человеку пуститься во все тяжкие или совершить проступок. Есть несколько причин, доказывает Аристотель, по которым даже самые ярые приверженцы этики добродетели могут оступиться, поэтому нужно быть снисходительнее к людям. Каждого из нас может обуять страсть, желание, безумие и прочие бурные эмоции, подрывающие самодисциплину и мешающие человеку трезво оценивать ситуацию. Истинный сын врача, Аристотель говорит, что «порывы ярости, любовные влечения и некоторые другие из таких страстей весьма заметно влияют на тело, а у некоторых вызывают даже помешательство». Следовательно, от потерявшего власть над собой не стоит ждать большей «трезвости ума», чем от спящего, душевнобольного или пьяного. Их слова, мысли и поступки не связаны между собой, поэтому «высказывания людей, ведущих невоздержную жизнь, нужно представлять себе подобными речам лицедеев».

Временную и случайную потерю самоконтроля Аристотель оправдывает невыносимым психологическим давлением, вызываемым болью, экстазом или общей обстановкой. В пьесе Феодекта о Филоктете герой, которого укус змеи лишает возможности продолжать путь, кричит от невыносимой боли, и, по мнению Аристотеля, в такой ситуации крик вполне простителен. Если человек вдруг выясняет, как царь Керкион, что его отец спал с его дочерью (то есть собственной внучкой) и та родила от него ребенка, было бы странно НЕ испытать взрыв эмоций. В качестве третьего примера оправданной потери самообладания Аристотель приводит тех, кто безуспешно пытается сдержать рвущийся наружу смех и в результате «разражается взрывом хохота, как случилось с Ксенофантом». Что так рассмешило Ксенофанта, мы, увы, не знаем, но каждому из нас наверняка приходилось бороться с неудержимым смехом в самой неподходящей ситуации. Я лично не смогла сохранить подобающее выражение лица на похоронах одного из родственников мужа, когда приглашенный священник принялся изрекать помпезные банальности.

Даже лучшие из нас не застрахованы от проступков и ошибок, но сожалениями и самобичеванием делу не поможешь. Нужно просто двигаться дальше и не прекращать попыток. Здесь Аристотель приводит пример совершенно для него нехарактерный, учитывая, как резко он осуждает супружескую измену в других своих сочинениях (невольно задаюсь вопросом, неужели он никогда не «желал чужую жену»). Страсть, говорит он, может толкнуть человека на измену, однако этот опрометчивый шаг, совершенный под влиянием аффекта, не превращает прежде верного человека в неисправимого гуляку. Я выработала собственное правило: давать оступившимся под воздействием порыва второй шанс, но не третий. Можно продолжать отношения с человеком, который ошибся, но все осознал и больше такого не повторит, а вот того, кто снова заставляет вас страдать по той же причине, уже ничто не исправит.

Этика добродетели настолько многогранна и глубока, что изучать ее действительно можно всю жизнь. Аристотель признает, что искать идеальный баланс в своих действиях бывает нелегко. Экстремальные реакции выдавать проще, чем взвешенные. В Книге второй «Никомаховой этики» Аристотель проводит аналогию с геометрией: «Трудное это дело – быть добропорядочным, ведь найти середину в каждом отдельном случае – дело трудное, как и середину круга не всякий определит». Придется продумывать, какой отклик будет приемлемым, «серединным» для той или иной ситуации, а затем тренироваться поступать соответственно – как школьник учится находить центр круга или длину гипотенузы. Развивая эту мысль, Аристотель иллюстрирует ее примером из другой области: «Точно так и гневаться для всякого доступно, так же, как и просто раздать и растратить деньги, а вот тратить на то, что нужно, столько, сколько нужно, когда, ради того и как следует, способен не всякий, и это не просто».

Аристотель дает еще несколько рекомендаций, помогающих определить добродетельную середину и, что еще важнее, придерживаться ее в тех или иных обстоятельствах. Во-первых, не стоит забывать, что даже добродетельное в привычном понимании качество, доведенное до крайности, может обратиться во вред. Если перехваливают за нечто заурядное, вспомните изречение на дельфийском храме: «Ничего сверх меры». Аристотель ссылается на миф о Ниобе, которая лишилась 14 своих детей, потому что чересчур их превозносила. Чрезмерной может быть и любовь к родителям, как свидетельствует приведенная Аристотелем в пример история человека по имени Сатир, который не вынес смерти отца и покончил с собой.

Во-вторых, нужно учитывать, что из двух пороков, соответствующих той или иной добродетели, один всегда хуже другого. Так, Аристотель полагает, что излишняя щедрость лучше скупости, хотя, конечно, самое лучшее – благоразумная щедрость. Самокритика лучше хвастовства, хотя самое лучшее – адекватно оценивать свои достижения и честно, без попыток выклянчить внимание, ими гордиться. Закрепить этот принцип в сознании читателя Аристотель пытается с помощью яркого примера из «Одиссеи», знакомого всем его ученикам: «А значит, делая середину целью, прежде всего нужно держаться подальше от того, что резче противостоит середине, как и Калипсо советует: “В сторону должен ты судно отвесть от волненья и дыма”». Здесь у Аристотеля некоторая неточность, поскольку слова эти (12.219) принадлежат Одиссею, который передает кормчему совет не Калипсо, а Цирцеи, другой волшебницы, делившей с ним ложе. Цирцея предупредила, что водоворот Харибды опаснее, чем обитающее на соседней скале чудовище Сцилла. Харибда затянет корабль в пучину и поглотит всех, тогда как Сцилла сумеет ухватить лишь нескольких (в итоге она пожирает шестерых), но остальные уцелеют. То есть Сцилла, как и чрезмерная щедрость или ложная скромность, – это меньшее из двух зол.

Третья рекомендация Аристотеля – проанализировать с точки зрения порочности и добродетели те ошибки и проступки, к которым больше всего склонны именно вы. Все мы разные: один мой коллега, например, никогда не будет издеваться над теми, кто слабее, но при этом склонен к беспричинной агрессии в адрес вышестоящих. Ориентирами при самоанализе нам послужат положительные и отрицательные эмоции: когда мы поступаем неправильно и не находим «середины», то обычно отклоняемся в сторону того порока, который доставляет нам наибольшее удовольствие. Скажем, изменить супругу куда приятнее, чем отказаться от секса вовсе (то есть впасть в противоположную крайность). Середина, meson, в данном случае – хранить верность партнеру в случае, если он любим, даже если желание несколько притупилось за годы совместной жизни. Возможно, это менее приятно, чем изменять, но в конечном итоге вы будете счастливее.

Подобные общечеловеческие вопросы Аристотель освещает предельно доступно и открыто. Когда испытываемое удовольствие подскажет, в какую сторону мы отклоняемся от середины, «надо увлечь самих себя в противоположную сторону, потому что, далеко уводя себя от проступка, мы придем к середине», как поступают, например, плотники, исправляя кривизну бревна. Кормчий, не зная точно, где искать середину, держит курс к меньшей из двух опасностей; плотник, устраняя кривизну, учитывает естественное направление изгиба древесины.

Четвертая рекомендация призвана помочь в нелегком процессе «увлекания себя в противоположную сторону». Этот прием я называю «отказ от Елены». В проникновенных строках «Илиады» (3.156–60) троянские старейшины восторгаются неземной красотой женщины, идущей к стенам города: «Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы / Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: / Истинно, вечным богиням она красотою подобна!» Как многие современные психотерапевты, Аристотель предлагает нам не обманывать себя по поводу своего вожделения. Отрицая желание прыгнуть в чужую постель или выпить пятый бокал вина, мы не облегчаем себе отказ. Старейшины между тем продолжают: «Но, и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу; / Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!» Старейшины знают, что именно из-за Елены, как бы прекрасна она ни была и как ни услаждала бы взор троянцев, разгорелась война и в дальнейшем ее красота может принести им горе. Поэтому правильное решение – наиболее способствующее долговременному счастью – вернуть Елену грекам и закончить войну.

Осознав, что доставляет вам наибольшее удовольствие, и проанализировав, насколько этот фактор мешает рациональному достижению счастья, вы облегчите себе поиски «середины», присущей добродетельному, а следовательно, счастливому человеку. Аристотель советует вспоминать эти гомеровские строки каждый раз, когда чувствуете, что поддаетесь соблазну, который не приведет ни к чему хорошему. Выявить собственных «Елен Прекрасных» – это большое достижение, поскольку, если вам удастся отказать им, ваша личная Троя не падет, объятая пламенем, а добьется процветания и могущества.