Глава 8 Общество

Каждый из нас принадлежит к тому или иному крупному сообществу, выходящему за пределы семьи и узкого круга близких друзей. Наше счастье зависит в том числе и от того, насколько мы ладим с согражданами внутри своей страны и с гражданами других государств. Однако разобраться, какие обязанности влечет за собой принадлежность к определенной группе – особенно во времена политических встрясок или при несогласии с действиями правительства, – удается не всегда. Еще одна трудность – бессилие перед крупномасштабными общемировыми проблемами, такими, например, как экологический кризис, – зачастую вызывает вполне понятное желание погрузиться в бытовые мелочи и убежать от реальности в мир развлечений.

Аристотель это понимал. Сам он жил в такую эпоху и в таких краях, где противостоять властям было по-настоящему опасно. В Македонии железной рукой правил царь Филипп, а в Афинах, несмотря на демократию, Аристотель всегда оставался изгоем, чужаком, не обладающим всей полнотой прав афинского гражданина. Наверняка ему очень хотелось временами отойти от политических дрязг и закрыться в своей личной библиотеке. Однако он этого не делал. Он продолжал учить и воспитывать (в том числе будущих руководителей) и читать лекции в Ликее для обычной афинской публики. Но главное, он продолжал писать, с исключительным знанием дела, о политике и взаимоотношениях граждан с социумом и даже с природой и животным миром.

Счастье, по мнению Аристотеля, нельзя создать в одиночку. Иногда человеку необходимо побыть одному, но все же в биологическом смысле он «животное общественное». Он проявляет себя в полную силу во взаимодействии с другими людьми и животными, принимая участие в «круговороте благодеяний». В Древней Греции взаимность благодеяний символизировали три грации, или хариты, три сестры, чьи имена означали «красота», «радость» и «изобилие». Их часто изображают вставшими в неразрывный круг, который означает переход от простых двусторонних отношений к сложному тройственному союзу, образующему ядро общества. Это аллегория так называемого «добродетельного круговорота» – распределения потоков взаимопомощи в человеческом обществе. Аристотель в «Евдемовой этике» приветствует обычай воздвигать святилища харит в многолюдных местах, «чтобы за даянием следовало ответное даяние, ведь это отличительное свойство благодарности. В самом деле, следует не просто расплатиться с благодетелем, но и самому сделать что-то хорошее». По канонам этики добродетели ограничиваться взаимозачетом недостаточно, нужно в свою очередь инициировать и активно развивать полезные начинания.

О наилучших формах взаимодействия и совместного существования Аристотель рассуждает в «Никомаховой этике» и «Политике». Подобно тому как варьируется сладость сиропа в зависимости от концентрации сахара, у человека варьируется сила привязанности к членам семьи, друзьям и согражданам. «Различны и виды права, потому что неодинаковые права у родителей по отношению к детям и в отношениях братьев друг к другу, а также права товарищей и сограждан; это справедливо и для других видов дружбы». Чем теснее связь, тем более значительным выглядит ущерб, причиняемый кому-то из состоящих в ней: выманить деньги у друга более мерзко, чем у постороннего человека; отказать в помощи брату более предосудительно, чем постороннему.

Согласно политической теории Аристотеля, наши взаимоотношения с согражданами – это особая разновидность взаимовыгодной дружбы, поскольку они возникают ради взаимной пользы и исчерпывают себя, когда выгода исчезает. Города-государства не выполняют свою функцию, когда между гражданами нет дружественных партнерских взаимосвязей. Пронзительную картину потенциального распада всех связей в дискредитировавшем себя государстве рисует в произведении под названием «Дочь Агамемнона» (2003) Исмаиль Кадаре. В этом романе жертва, на которой строится сюжет трагедии Еврипида «Ифигения в Авлиде» (немало занимавшей Аристотеля), выступает аллегорией событий, развивающихся в Албании при бесчеловечном политическом строе начала 1980-х, и нравственного разложения, которое происходит в народе, когда власти ничем не ограничены. Кадаре показывает, насколько велика опасность потерять нравственные ориентиры, когда всеми мыслями и чувствами правит страх:

С каждым днем махина круговой поруки тянула нас все ниже на дно, вынуждая каяться и обличать, вываливать в грязи сперва самих себя, потом всех остальных. Система поистине дьявольская: стоит замараться самому, и вот вы уже мажете окружающих. День за днем, час за часом от нашей порядочности оставались лишь кожа да кости.

Аристотелевское идеальное государство – прямая противоположность вышеописанного. Оно способствуют развитию близких отношений. Правильное руководство городом-государством, нацеленное на счастье граждан, требует опоры на дружеские связи между гражданами и способствует их формированию.

Основы гражданской дружественности Аристотель называет «гражданским согласием», которое представляет собой некое неизменное отношение к остальным представителям государства, включающее в себя и благожелательность, и осознание взаимной ответственности. Оно направлено на то, чтобы закрепить в нравственных установках наиболее подходящий для всех способ существования. Увы, всегда найдутся те, для кого гражданское согласие такой же пустой звук, как и серьезная личная дружба, «поскольку они пытаются выгадать себе лишние блага, а от лишних обязанностей и хлопот избавиться». Аристотель безоговорочно порицает тех, кто любит только себя и норовит урвать что-то сверх положенной им доли общественных благ. Более того, «наживаясь на обществе, нельзя ждать от него уважения; на друзьях не наживаются». Соответственно, там, где отношения между согражданами строятся на дружеской основе, государство в целом может стремиться к счастью.

Взаимовыгодное сотрудничество между гражданами имеет более широкие масштабы, чем взаимовыгодная дружба на работе или в учебном заведении. Однако Аристотель, рисуя отношения сограждан как подвид дружбы, исходит из того, что счастливый полис не может разрастись больше определенного размера. Он ужасается Вавилону, настолько огромному, что «уже три дня прошло, как город был взят, а часть жителей ничего об этом не знала». Перенаселение, помимо прочего, ведет к бедности, и здесь Аристотель ссылается на коринфского законодателя Фидона, утверждавшего, что «количество семейных наделов всегда должно оставаться равным числу граждан». Аристотель считает, что у любого правильно функционирующего сообщества есть пределы, в точности как у корабля. Корабль не должен быть ни слишком узким (шириной с вытянутую руку), ни слишком длинным (в четверть мили), поскольку ни в том ни в другом случае он не сможет функционировать как положено. Как видим, еще в IV в. до н. э. Аристотеля больше беспокоило перенаселение, чем недостаточная заселенность. С помощью метафоры государственного корабля философ иллюстрирует и гражданское согласие. Сограждан, как и команду корабля, связывают отношения партнерства. «Хотя моряки на судне занимают неодинаковое положение – один из них гребет, другой правит рулем, третий состоит помощником рулевого, четвертый носит какое-либо иное соответствующее наименование», задача у них общая – «благополучное плавание, цель, к которой стремятся все моряки в совокупности и каждый из них в отдельности». Точно так же и граждане счастливого государства, занимаясь каждый своим делом, объединены общей целью, состоящей в благополучии сообщества.

Аристотель рассматривает государственное устройство через призму здоровья отдельных взаимоотношений, на которые опирается политическая организация. Он сравнивает между собой четыре типа государственного устройства, известных в Древней Греции, – демократию, тиранию, аристократию и монархию (иногда к ним добавляется пятая разновидность, сверхмонархия, объединяющая несколько различных народов под властью могущественного правителя, панвасилевса, – эта концепция, судя по всему, понадобилась Аристотелю для описания Македонской империи). Это сравнение оказало неизмеримое влияние на политическую теорию и практику: собственно, сама европейская политологическая терминология родилась, когда «Политику» Аристотеля перевели на современные языки и ее стали брать на вооружение адепты соответствующих моделей государственного устройства. Джон Мильтон, публикуя спустя месяц после казни Карла I в январе 1649 г. трактат «Права и обязанности короля и правителей», в котором он оправдывал казнь единовластного государя, признающего ответственность только перед Господом, оперирует определением монархии из аристотелевской «Политики».

Сильнее всего Аристотель критикует тиранию, которая, по его словам, душит любые начинания, способствующие развития самоуважения и уверенности в себе. К ним, как и следовало ожидать, относятся попытки Платона и самого Аристотеля или других философов «заводить школы или какие-нибудь другие собрания с образовательной целью». Сейчас мы в большинстве своем вряд ли примем государственный строй, запрещающий самообразование и дискуссии, – собственно, вряд ли мы согласимся на какое-то другое устройство, кроме демократического. Сегодня при выборной демократии живет больше половины мирового населения. Однако, если подходить к ним с аристотелевскими этическими критериями, выяснится, что многие из этих демократических государств допускают вопиющую «неправосудность»: согласно большинству оценок, доля населения стран, где соблюдается закон и базовые права человека, составляет менее 40 % от общемирового. Властям, которые практикуют выбивание сведений под пытками, Аристотель сказал бы: «Прекратите, это все равно себя не оправдывает». Как он бесстрастно объясняет в «Риторике», «во время пытки под влиянием принуждения ложь говорится так же легко, как и правда, причем одни, более выносливые, упорно утаивают истину, а другие легко говорят ложь, чтобы поскорей избавиться от пытки».

О недостатках демократии ему известно не меньше. В рассуждении, которое не теряет злободневности тысячелетия спустя, Аристотель отмечает, насколько неудовлетворительно решаются вопросы, связанные с собственностью: «Так как равенства в работе и в получаемых от нее результатах провести нельзя – наоборот, отношения здесь неравные, – то неизбежно вызывают нарекания те, кто много пожинает или много получает, хотя и мало трудится, у тех, кто меньше получает, а работает больше». Проблему эту он признает объективно сложной: «Вообще нелегко жить вместе и принимать общее участие во всем, что касается человеческих взаимоотношений, а в данном случае особенно». Тем не менее именно в демократических Афинах он предпочел прожить три с лишним десятилетия в сознательном взрослом возрасте, несмотря на отсутствие прав гражданина, то есть вряд ли отвергал демократию как неприемлемую.

О демократии он отзывается с меньшим неодобрением, чем о других типах государственного устройства. Перечисляя в «Риторике» цели разных форм правления, Аристотель рисует демократию в наиболее благоприятном свете, поскольку ее цель – свобода, в противоположность богатству у олигархии, воспитанию и законности у аристократии и защите власти у тирании. Он называет демократию строем, при котором «в большей степени возможны дружба и правосудие, ибо у равных много общего». Соответственно, как и следовало ожидать, сильнее всего препятствует правосудию и дружбе между согражданами тирания.

Хотя демократическое государство тоже может деградировать, народное собрание, по мнению Аристотеля, потенциально способно принимать гораздо более удачные решения, чем узкий круг облеченных властью при других формах государственного строя. Аристотель сравнивает коллективное решение с застольем в складчину, на которое каждый приносит что-то свое и которое, несомненно, получается более удачным, чем организованное единолично. Когда граждане собираются вместе, чтобы вынести вердикт или посовещаться, «так как большинство включает в себя много людей, то, возможно, в каждом из них, взятом в отдельности, и заключается известная доля добродетели и рассудительности; а когда эти люди объединяются, то из многих получается как бы один человек, у которого много и рук, много и ног, много и восприятий, так же обстоит и с характером, и с пониманием. Вот почему большинство лучше судит о музыкальных и поэтических произведениях: одни судят об одной стороне, другие – о другой, а все вместе судят о целом». Современному человеку небезынтересно будет узнать из Аристотелевых трудов, что при идеальной демократии все граждане имеют возможность участвовать в управлении, на краткий срок сменяя друг друга на государственных должностях, а дополнительным стимулом заседать в античном аналоге жюри присяжных служит финансовая компенсация за временный отход от дел, приносящих средства к существованию. Кроме того, Аристотель отмечает, что масса меньше подвержена порче, то есть коррупции, чем отдельные ее представители: широкий полноводный поток труднее загрязнить или отравить, чем крохотный ручей. Отдельный человек может рассуждать под влиянием гнева или других сильных эмоций, тогда как при демократической системе решение принимается массой, которая вряд ли впадет в ярость одновременно.

По крайней мере половина населения планеты не воспринимает относительную политическую стабильность как данность. Аристотель между тем исходит из утопической вероятности, что все ныне живущие сумеют реализовать свой потенциал и будут использовать имеющиеся способности по максимуму («аристотелевский принцип», как называет его американский политический философ Джон Ролз). Он даже рисует футуристическую картину мира, в которой технический прогресс отменит необходимость в тяжелом труде (то есть рабском, если исходить из исторического контекста, в котором жил Аристотель). Он вспоминает мифических мастеров Дедала и Гефеста, изделия которых двигались и повиновались командам, а значит, могли заменить собой живых слуг: «Если бы каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая, и уподоблялось бы статуям Дедала или треножникам Гефеста, о которых поэт говорит, что они “сами собой входили в собрание богов”; если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы». Аристотель словно предугадывает современные разработки в области искусственного интеллекта.

Утопичные политические идеи Аристотеля отличаются гибкостью. Убежденный последователь Аристотеля может быть капиталистом, социалистом, владельцем собственного бизнеса, сотрудником благотворительной организации и сторонником (почти) любой партии. За утверждение, что общественное устройство обретает устойчивость лишь в том случае, если приспосабливается к человеческой природе, Аристотеля временами поднимали на щит консерваторы: в частности, его превозносит Бенджамин Уайкер в своей книге «Десять произведений, которые должен прочитать каждый консерватор» (2010). Если же последователем Аристотеля называет себя капиталист, то он будет принадлежать к той категории, которая не потерпит, чтобы сограждане жили в нищете. Аристотель видел, что дефицит благ создает почву для конфликта, но он понимал и фундаментальные законы, лежащие в основе капитализма, в том числе и современного. Он первым из древнегреческих мыслителей раскрыл понятие монополии, употребляя именно этот термин, и проиллюстрировал свое объяснение примером. Тем самым он защищал философию от обвинений в бесполезности, доказывая, что философ способен быть предприимчивым дельцом, но, как правило, занят более высокими материями. Философ из его примера – живший в VI в. основоположник естественных наук Фалес Милетский – опроверг заявления, будто философия не приносит выгоды. Опираясь на свои научные знания, он еще зимой спрогнозировал обильный урожай маслин, задешево взял в аренду все маслобойни в округе (тем самым став абсолютным монополистом), а затем, когда пришло время жать масло, отдавал их на откуп по завышенной цене. Нажив таким образом состояние, Фалес, как подытоживает Аристотель, «доказал, что философам при желании легко разбогатеть, но не это является предметом их стремлений».

Основывая свою политическую теорию на базовых человеческих потребностях, Аристотель разработал без преувеличения одну из самых передовых экономических концепций своего времени. Именно поэтому Аристотелем так восхищался Карл Маркс, и именно поэтому у него не переводились последователи среди левых и консерваторов. Тем не менее социалисту, приверженному идеям Аристотеля, необходимо осознавать, что распространять обязательное для этого строя обобществление собственности на домохозяйство не получится. Когда непонятно, кто именно должен отвечать за государственное имущество, оно, по мнению Аристотеля, оказывается бесхозным. Чем больше у имущества собственников, тем меньше каждый из них об этом имуществе заботится. Человек склонен беречь то, что он ценит и ощущает своим, а обобществление эту привязанность ослабляет. Как пишет Аристотель, «все больше дорожат доставшимся с трудом (например, тем, кто нажил деньги, они дороже, чем тем, кто их унаследовал)». К благам, добытым потом и кровью, мы привязываемся больше, чем к доставшимся без усилий.

Социалисту будет приятно узнать, что философ порицал крайнюю бедность как причину конфликтов и преступлений и серьезно относился к радикальным взглядам своего современника-эгалитариста Фалея Халкедонского, считавшего распространенной причиной междоусобицы имущественное неравенство. Но если Фалей предлагал уравнять земельные наделы у всех собственников, то Аристотелю, не склонному к крайним мерам, явно ближе высказанная в «Законах» позиция Платона – любой собственности дозволено превосходить наименьшую из существующих в государстве максимум в пять раз. (Современный западный капитализм, разумеется, допускает гораздо более резкий контраст. 7 июня 2016 г. сэр Мартин Соррелл, генеральный директор рекламного холдинга WPP, обосновывал на собрании акционеров свой годовой доход в 70,4 млн фунтов. Доход складского рабочего эта сумма превышает отнюдь не в пять, а в 5000 раз.) Аристотель сознавал, что имущественное расслоение ведет к распрям, тяжбам и отвратительному низкопоклонству перед сверхбогачами.

Однако он понимал и другое: уравнительная политика угрожает хозяйственно-экономическому разнообразию, обогащающему культуру народа, и стирает грань между принадлежностью к семье и к государству. Государство, состоящее из абсолютно одинаковых элементов, будет менее благополучным, чем дозволяющее определенную степень неравенства; единство в данном случае – это «все равно как если бы кто симфонию заменил унисоном или ритм одним тактом». Социалист-аристотелевец должен видеть разницу между недостатками государственного устройства и поведения граждан.

Если политические пристрастия для нравственной философии Аристотеля не принципиальны и практиковать ее (в определенных пределах) может приверженец как правых, так и левых взглядов, то отрицающему глобальное потепление найти поддержку у Аристотеля будет труднее. Как натуралиста, полагающегося на эмпирическое исследование путем регулярного пристального наблюдения за явлениями природы (ta phainomena) и тщательной проверки гипотез, Аристотеля, очутись он в нашем времени, встревожил бы огромный массив доказательств ущерба, причиненного человеком окружающей среде. В основу его нравственной философии легли в том числе и естественно-научные исследования, подробно изложенные в трудах, посвященных материальному миру и месту в нем человека как живого, дышащего создания из плоти и крови.

Приравняв человека к животным – пусть и высшим, – Аристотель инициировал перемены в наших этических взаимоотношениях с окружающей средой, значение которых невозможно переоценить до сих пор. Осознавая в полной мере ущерб, причиняемый человеком планете, которую он делит со множеством других живых существ, мы убеждаемся, что научные идеи Аристотеля остаются ключевыми для реализации человеческого потенциала. Аристотель ужаснулся бы, увидев, во что превратило мир наше неумение взять на себя подлинную ответственность за свою планету и остальных ее обитателей. Более того, со своим стремлением жить согласно плану, выстроенному в результате взвешенных раздумий, а также целиком и полностью отвечать за физическое выживание и душевное благополучие человеческого рода в долгосрочной перспективе Аристотель в глазах ученых-естественников и историков выглядит истинным борцом за экологию.

Экологи обращаются к теориям Аристотеля регулярно, поскольку в его трудах подчеркивается причинная обусловленность явлений природы и основная идея «мирового целого» и взаимодействия его компонентов согласуется с современной теорией сложных систем[24]. Они часто ссылаются на великолепно изложенную в «Метафизике» концепцию единства и взаимосвязи природы (physis):

[В мировом целом] все упорядочено определенным образом, но не одинаково и рыбы, и птицы, и растения; и дело обстоит не так, что одно не имеет никакого отношения к другому; какое-то отношение есть. Ибо все упорядочено для одной цели ‹…› в чем участвуют все для блага целого[25].

Взаимосвязи между растениями, животными и людьми Аристотель представляет себе в виде концентрических кругов: «Природа переходит так постепенно от предметов бездушных к животным, что в этой непрерывности остаются незаметными и границы, и чему принадлежит промежуточное». Он осознает, что климат способен меняться с течением времени и что эти перемены могут поставить существование человека под угрозу: в «Метеорологике» он говорит о старении Земли и о смене суши морем и наоборот. Целые народы (ethnoi) погибли, не успев засвидетельствовать, что с ними происходит. Некогда тучные земли вокруг Микен, пишет Аристотель, теперь стали сухими и бесплодными.

К охране окружающей среды относится и нравственная концепция Аристотеля, касающаяся экономики. Он подразделяет хозяйственную деятельность на две категории. Первая – естественная составляющая прекрасной жизни, поскольку обеспечивает человеку комфортное существование. Этот тип хозяйственной деятельности имеет закономерные пределы, так как рано или поздно базовые материальные потребности человека оказываются полностью удовлетворены. Другая же категория, которую Аристотель считает неестественной в основе своей, никаких пределов не имеет: может показаться, что он описывает необузданный промышленный капитализм[26]. Но лишь человек обладает нравственной ответственностью, и поэтому на него единственного из всех бессчетных собратьев по планете возложена обязанность об этой планете заботиться. Однако у его уникальных умственных способностей есть и обратная сторона: губить планету он тоже способен как никто другой. У Аристотеля мы находим удручающе точное противопоставление: один дурной человек приносит в 10 000 раз больше вреда, чем животное. Человек изобрел оружие, которое можно использовать во зло, и потому безнравственные люди «оказываются существами самыми нечестивыми и дикими» из всех животных.

В своих трудах, посвященных животному миру, Аристотель демонстрирует среди прочего веру в житейский ум и смекалку необразованного простого народа. Эта вера связана с его убеждением, что «умная толпа», составляющая суть демократии, принимает наилучшие коллективные решения. Он пересказывает услышанное им об изготовлении шелка из коконов бабочки большой ночной павлиний глаз (Saturnia pyri) на острове Кос: «Женщины снимают нити, разматывая их, а затем ткут; первая из них, которая начала ткать, как передают, была Памфила, дочь Платея». Из бесед с охотниками он узнавал, что олених «зачаровывают» пением и насвистыванием и что первые короткие прямые рожки у оленей-двухлеток называются «колк?ми», поскольку напоминают деревянные колышки, на которые вешают одежду.

Подробные рассуждения о слуховых способностях и вкусовых ощущениях у рыб появились в «Истории животных» благодаря долгим разговорам с рыбаками о том, как они максимизируют улов, в каких-то случаях намеренно шумя, а в каких-то подплывая к косяку беззвучно и выбирая наиболее действенную для данного вида рыб приманку. В двух афинских бухтах – Фалероне и Пирее – Аристотель выяснял разницу между видами анчоусов. Он узнавал народные названия моллюсков, такие как «луковица» или «вонючка», отражающие отличительные особенности этих животных. Платон бы ужаснулся. Основатель Академии, разработавший теорию «идей», наверняка лишь хмыкнул бы саркастически, услышав красноречивые уверения своего ученика, что естествоиспытатель должен прислушиваться к «простым» людям – охотникам, земледельцам, рыболовам, ежедневно имеющим дело с растениями и животными: «Те, кто лучше знает природные явления, скорее могут делать предположения о первоначалах, позволяющих связать вместе многое»[27].

Самый важный урок, который мы можем вынести из трудов Аристотеля, – о неразрывной связи человека с остальной природой. Рассуждения о смене окраски шерстного и перьевого покрова у живых существ Аристотель начинает с очередности появления седины у человека: «Первыми седеют виски, и передние части седеют раньше задних; последними – волосы на лобке». Следом он переходит к животным, у большинства из которых, как и у человека, седина выступает признаком старости. Есть и исключения, например журавли, с возрастом, наоборот, темнеющие. У других видов смена окраски может быть обусловлена рационом, сезонной линькой или факторами внешней среды – такими, как состав речной воды, в которой купаются овцы.

Человек – это животное общественное, объясняет Аристотель, то есть принадлежащее к той же категории, что пчелы, осы, муравьи и журавли. Но как существу сложному человеку нравится и одиночество, по крайней мере дозированное. У животных встречаются узнаваемые формы управления, схожие с человеческими, – у пчел, в частности, имеется королева. Какие-то животные кочуют, другие оседают на одном месте, строят постоянное жилище и точно так же, как люди, приучают потомство к своему укладу. Особенно восхищают Аристотеля в этом отношении ласточки:

…она переплетает с прутиками грязь и, если не хватает грязи, смочив себя, катается крыльями в пыли. Далее она делает из соломы ложе, как люди, укладывая сначала твердые соломинки и соблюдая соответствие в величине. О кормлении детей заботятся оба родителя; они дают каждому, наблюдая по какой-то привычке, кто получил раньше, чтобы не взял два раза. И экскременты сначала они выбрасывают сами, затем учат птенцов, когда те вырастут, испражняться, поворачиваясь наружу.

По зоологическим трудам Аристотеля отчетливо заметно, какое удовольствие доставляли ему наблюдения за животными. Живи он сегодня, мог бы снимать научно-популярные передачи, не уступающие шедеврам Дэвида Аттенборо. Разве можно не любить человека, который описывает один из видов королька в таких выражениях: «Эта птица по величине немногим больше акриды имеет пурпурный хохол и вообще очень приятная и изящная птичка»?

О несомненных подробных систематических наблюдениях свидетельствуют и передовые гипотезы Аристотеля о перелетах птиц через Черное и Средиземное моря. Он подмечает у птиц ряд особенностей, которые, по его мнению, сильнее всего сближают их с человеком: это не только хождение на двух ногах, но и умение издавать членораздельные звуки. Он размышляет о том, как разнообразно представлены в животном мире голосовые способности:

Одни животные издают звуки, другие безгласны, третьи одарены голосом, причем одни из них имеют речь, другие издают нечленораздельные звуки, одни болтливы, другие молчаливы, иные поют, другие неспособны к пению; для всех [из числа этих третьих] общее то, что они больше всего поют и болтают в период спаривания.

Немало почерпнул Аристотель из бесед с птицеловами, отлично знавшими повадки разных видов птиц и умевшими рассказать о своем занятии живым образным языком: ушастую сову он описывает как «пересмешницу и подражательницу; ее ловят, когда она состязается в танце с охотником» – то есть пока сова самозабвенно передразнивает пляшущего перед ней птицелова, второй хватает ее сзади. Присутствуя при попытке подпоить болтливого индийского попугая, Аристотель убедился, что тот «становится более невоздержанным, когда выпьет вина».

Во времена Аристотеля численность человеческого населения была небольшой, даже для известного тогда мира, и современники философа плохо представляли себе, как далеко простираются земли за пределами уже освоенной территории. Несмотря на периодические неурожаи и нехватку пищи, ни у кого не возникало ощущения, что природные дары и ресурсы – лес, рыба, певчие птицы, горные львы, новые берега, которые можно колонизировать, – когда-нибудь закончатся. Тем более пророческим выглядит замечание Аристотеля, когда при описании моллюсков он упоминает определенный вид гребешков с острова Лесбос, который считался вымершим. В их исчезновении были повинны не только засухи, но и «инструмент, которым [гребешков] отскабливали», то есть собирали в заливе. Деятельность человека привела к гибели целой колонии живых существ. В мировой литературе это, вероятно, первое упоминание чрезмерного вылова – одной из разновидностей чрезвычайных экологических ситуаций, признанных сегодня на международном уровне. О том, как человеческая жадность сказывается на естественном развитии популяций, повествует и приведенная Аристотелем в «Риторике» поговорка «Как карпафский житель и заяц». Житель Карпатоса, решив заработать на продаже зайчатины, завез на остров пару зайцев – и вскоре те, расплодившись, принялись уничтожать посевы, огороды и местную растительность.

Аристотель был отлично осведомлен о потенциально пагубных последствиях вмешательства в ход естественных процессов. Даже огородные овощи, отмечает он, получающие искусственное орошение, растут лучше, если их поливает еще и дождь, то есть предпочитают природное воздействие. Некоторые скотоводческие методы он порицает как противоестественные и потому вредоносные, в частности обычай спаривать у определенных видов домашних животных молодняк с родительницами. К подобному близкородственному скрещиванию прибегали в том случае, если владелец не мог позволить себе производителя или когда мать и потомство обладали особенно ценными качествами, которые требовалось сохранить при дальнейшем разведении.

Заводчики породистых собак не отказываются от этой практики по сей день, хотя она по праву считается чреватой генетическими рисками и негуманной, – гораздо более предпочтительно линейное разведение, при котором скрещиваются особи, не состоящие в близком родстве. Аристотель абсолютно уверен, что в естественной среде животному не свойственно спариваться с собственной матерью, и приводит примеры сопротивления попыткам склонить их к инцесту: «Верблюды не покрывают своих матерей и, если даже принуждаются к этому, не хотят. Случилось как-то, что за отсутствием производителя верблюжатник, закрывши мать, подпустил к ней ее сына; когда же во время случки покрывало упало, тот прекратил случку, а немного спустя, укусив верблюжатника, убил его».

Коневодство Аристотель изучал не менее пристально. В другом примере он рассказывает о молодом жеребце, который после насильственной случки с матерью, словно трагический герой, обратил ярость на себя самого:

У скифского царя была породистая лошадь, от которой все лошади родились хорошими. Желая, чтобы самый лучший из них жеребец произвел потомство от матери, его подвели для случки, а он не хотел; после того как она была закутана, не зная, он покрыл ее. Когда же по окончании случки голова кобылы была открыта, жеребец, увидя ее, убежал и бросился в пропасть.

Аристотеля немало заботят разные подходы к разведению и выпасу лошадей. Пасущиеся в поле особи не болеют почти ничем, за исключением подагры, но с ней они справляются сами, отращивая новое копыто на месте поврежденного. В конюшне же лошади тощают и подхватывают разного рода инфекции: «Лошади в конюшнях страдают многими болезнями, поражает их и илеос» (под этим названием может скрываться дегенеративная миелоэнцефалопатия лошадей, связанная с недостатком витаминов, инфекционная анемия или вирус герпеса ВКГ-1).

Хотя Аристотель ничего не знал ни об «эгоистичном гене», ни о естественном отборе, он определенно улавливал связь между ландшафтно-климатическими условиями той или иной местности и особенностями ее фауны. В Греции или к северу от нее, «в Иллирии, Фракии и Эпире ослы малой величины, в Скифии и стране кельтов они совсем не водятся, так как зимы в них суровы. В Аравии водятся ящерицы величиной больше локтя и мыши гораздо больше полевых». Не подозревая о таком явлении, как внутривидовой коммуникативный резонанс, Аристотель пишет о том, как на юге Греции в 395 г. до н. э. пропали все вороны – как раз после битвы значительно дальше к северу, известной обилием павших. Поскольку вороны никогда не упустят возможность поживиться падалью, Аристотель бесстрастно заключает, что южные вороны потянулись на север, «как будто каким-то образом воспринимали сообщения друг от друга».

В «Истории животных» Аристотель излагает свою выдающуюся классификацию существующей фауны, затрагивая в том числе вопрос о месте человека в мире, поскольку человек – это не что иное, как животное, имеющее определенные отличительные особенности. Между тем в некоторых умениях животные нас бесспорно превосходят. Не все их способности доступны человеку: рассуждая о животных, имеющих наружное ухо, Аристотель отмечает, что среди них «только человек не двигает ушами». На самом деле некоторые уникумы – их действительно не так много – ушами шевелить могут, но Аристотель явно к их числу не принадлежал. Зато он прекрасно знает, что у ряда животных большинство чувств развито гораздо лучше, чем у человека: «Из всех чувств наиболее остро у человека осязание, на втором месте стоит вкус; в остальных он уступает многим животным».

Аристотель – сторонник милосердного обращения с животными, к которому призывает и ученик Сократа Ксенофонт Афинский, автор трактатов «Кинегетик» (о псовой охоте) и «Гиппарх (Обязанности начальника конницы)». Как и у людей, у которых социальные конфликты обусловлены бедностью, Аристотель видит причину агрессии у животных в недостатке ресурсов – в первую очередь пищи. В «Истории животных» мы находим рекомендации, как обращаться с самцами слонов в брачный сезон: «Обильной пищей их делают более кроткими». Аристотель доказывает, что именно на почве голода возникают основные трения между людьми и животными:

Кажется, что, если было бы обилие пищи, животные, которые теперь боятся людей и дичатся, относились бы к ним мирным образом и друг к другу также. Это показывает забота о животных в Египте: вследствие наличия пищи и отсутствия нужды живут совместно даже самые дикие животные; получая пользу, они становятся ручными, как в некоторых местах крокодилы приручаются жрецами благодаря заботе об их пище.

Впрочем, о том, как зоологические знания помогают человеку подчинять животных и использовать к своей выгоде, Аристотелю известно не меньше. Он повествует о том, как откармливают свиней во Фракии, и о том, как придают желаемую форму телячьим рожкам, смазывая их теплым воском, пока они еще мягкие, а затем закручивая, как задумано. Он описывает неожиданный способ ловли гадюк, которые «невоздержанны также и по отношению к вину»: если подложить им в качестве приманки наполненные вином черепки, опьяневших гадюк можно брать голыми руками.

Величайшее удовольствие Аристотелю доставляет рассуждать о взаимодействии и сотрудничестве человека с животными. Он вспоминает историю самого знаменитого афинского мула, которому, по слухам, было уже около 80 в период строительства Парфенона (то есть в 430-х гг. до н. э.). Освобожденный от работы по старости, он все равно приходил каждый день и шествовал бок о бок с мулами, тянущими строительные повозки, тем самым побуждая их идти за ним, «так что афиняне издали постановление, чтобы хлеботорговцы не отгоняли его от хлебных ларей». Высокий уровень разума Аристотель находит у дельфина, с которым, по мнению современных ученых, в интеллектуальном отношении действительно может соперничать лишь человек. Аристотель рассказывает о том, как дельфины огромным косяком явились в гавань Карии (юго-запад нынешней Турции) и не уходили, пока рыбак не отпустил их пойманного в сети собрата.

Еще одно умное общественное животное, которому Аристотель заметно симпатизирует и уделяет повышенное внимание, – слон, поражающий воображение естествоиспытателя ловкостью хобота:

Нос у слона такого рода и такой величины, что заменяет ему руки: он пьет и ест, подавая им в рот, и протягивает его погонщику вверх; с его помощью слон вырывает деревья и, проходя по воде, [набирает ее и выдувает фонтаном]. Конец носа искривляется, но не сгибается, так как состоит из хряща.

Но гораздо больше восхищение вызывает у Аристотеля ум и характер слона: «Самое кроткое и ручное из всех диких животных – слон, ибо он многому научается и многое понимает: научается даже приветствовать царя [преклоняя колени]. Он обладает острыми чувствами и превосходит других животных всем прочим разумением».

У Аристотеля имеются и другие примеры конструктивного взаимодействия человека с животными. Самку оленя он находит «наиболее благоразумной», поскольку та старается разродиться поближе к проезжей дороге, чтобы оградить новорожденных оленят от хищников, которых отпугнет постоянное движение людей. Своеобразные отношения сформировались у волков с рыбаками в районе Азовского моря: пока рыбаки делятся с волками уловом, все идет хорошо, если же рыбы волкам не достается, они «портят сети, растянутые на земле для просушки». Наличие в бухте рыбы под названием «антий» подсказывает ловцам губок, что в воде нет хищников и можно нырять без опаски. Как свидетельствует Аристотель, благодарные ловцы почитают эту рыбу как священную.

Аристотель понимал, что человек, как и остальные животные, должен в первую очередь позаботиться о физическом выживании – то есть обеспечить себе еду, питье и кров, чтобы не погибнуть через неделю, – прежде чем осознанно стремиться к личному и коллективному счастью. Его поражает, сколько душевных сил остается у человека в этой бесконечной борьбе за существование: сам он склонен считать, что не вынес бы отсутствия возможности для интеллектуальных занятий. Он первым напомнил бы читателю данной книги, какая это роскошь – когда хозяйство и труд ради хлеба насущного отнимают не все время, оставляя простор для удовлетворения более высоких потребностей.

Помня о границе, которую проводит Аристотель между биологическим выживанием и осознанным стремлением к счастью, мы, возможно, проникнемся большим сочувствием к бездомным и голодным, беженцам и переселенцам, инвалидам и смертельно больным людям, а также терпящим жестокое обращение животным. Однако это не значит, что мы должны чувствовать неловкость за свое привилегированное положение, позволяющее заняться самосовершенствованием. Нравственно развитый человек с наибольшей долей вероятности захочет помочь обездоленным. Будьте благодарны за то, что вам повезло больше, и продолжайте стремиться к счастью.