Глава 6 Намерения

«Мы хвалим и порицаем всех, взирая более на выбор, чем на дела», – пишет Аристотель. Иногда намерение значит гораздо больше, чем совершенное в итоге действие.

В нравственно неоднозначных ситуациях, если намерения у вас благие, иногда вполне допустимо использовать сомнительные методы. Насколько необходимо прибегать к запрещенным приемам ради благой цели, зависит от того, насколько безвыходная у вас ситуация. Так, загнанные в угол родители пойдут на все – обман, кражу, принуждение и насилие, чтобы спасти своего ребенка. Аристотель прекрасно это понимает: «потому что дурное совершается по принуждению». Принуждение может принимать самые разные формы – в том числе крайние, такие как угроза лишить жизни ваших близких.

Аристотель объясняет это на двух простых примерах. Первый заключается в том, что ударить человека – это злодеяние, если намерением ударившего было оскорбить, причинить боль жертве или получить удовольствие самому. Однако, если удар был нанесен в порядке самозащиты, винить ударившего не за что. Пример второй: взять что-то без ведома владельца – это кража, если она совершается с намерением оставить взятое себе и тем самым навредить владельцу. Но если, скажем, вы позаимствовали чью-то машину, чтобы срочно доставить в больницу человека с сердечным приступом, а машину затем вернете, это, в общем-то, не кража. Вами двигала необходимость во что бы то ни стало спасти человеку жизнь.

В аристотелевских этических задачах «повышенной сложности» фигурируют три нравственные дилеммы, при которых единственно верным руководством к действию зачастую оказывается лишь намерение. Во-первых, ошибочным шагом может стать и бездействие. Во-вторых, и теоретически, и практически честность – действительно лучшая политика. И в-третьих, жесткие принципы добродетельности поступков или принцип равенства необходимо смягчать более частным и гибким, учитывающим конкретные обстоятельства принципом справедливости. Для Аристотеля важнее всего самостоятельная, независимая личность, свободная в своем решении поступать «правосудно», даже если все вокруг ведут себя неподобающе. Возможно, эти идеи развились отчасти в противовес бесконечным распрям, которые философ наблюдал при пышном македонском дворе в Пелле в собственном детстве и позже, в 343–336 гг. до н. э., когда воспитывал Александра. Борьба за власть, убийства, вымогательство, принуждение, заговоры, обман, болезненные страхи… Но Аристотелю удалось остаться собой.

Пожалуй, самый сложный нравственный выбор – вмешаться или ничего не предпринимать. Вы беспокоитесь за соседского ребенка, которого, кажется, бьют. Как поступить – сообщить в службу опеки или промолчать, вдруг вы ошиблись? Ваш сослуживец растрачивает корпоративные средства. Известить руководство или держать рот на замке, чтобы не сочли стукачом? Дилемма играет ключевую роль в фильме Джонатана Каплана «Обвиняемые» (The Accused, 1998), где впервые в истории кинематографа освещается несправедливое обращение с жертвами сексуального насилия, которые пытаются искать правовой защиты. Четверо студентов колледжа насилуют в баре женщину из рабочего класса. Приятель одного из них, хоть и шокирован совершающимся у него на глазах, никак не вмешивается и не пытается остановить преступление. Однако все же звонит в службу спасения и уведомляет полицию. Его показания сыграют затем большую роль в расследовании.

Аристотель первым из философов, занимавшихся этикой, понял, что неправедным поступком может быть не только действие, но и бездействие. Самый яркий пример он приводит в Книге третьей «Никомаховой этики»: «И в чем мы властны совершать поступки, в том – и не совершать поступков, и в чем от нас зависит “нет”, в том – и “да”. Следовательно, если от нас зависит совершать поступок, когда он прекрасен, то от нас же – не совершать его, когда он постыден».

Сегодня цена этого выбора гораздо выше, чем во времена Аристотеля. Хотя у древних греков тоже имелось понятие непрошеного вмешательства, на людей, которые считали, что их дело сторона, смотрели косо. Если в наше время тихони вызывают, в отличие от возмутителей спокойствия, скорее одобрение, то древние греки считали отрешенность эгоизмом и безответственностью, уклонением от гражданских обязанностей. У нас сама лексика, описывающая инициативу или вмешательство с целью навести порядок и устранить несправедливость, зачастую имеет отрицательную окраску. Лидерство часто воспринимается как самореклама или карьеризм. В нашем языке почти нет глаголов, означающих вмешательство в положительном смысле, за редкими исключениями вроде «вступаться», зато предостаточно обозначений осуждаемого вмешательства – «вторгаться», «путаться», «лезть не в свое дело». Еще сложнее приходится женщинам, которых испокон веков приучали «не высовываться», поощряя скромность и незаметность в противовес участию в общественных или государственных делах.

В детстве всем нам приходилось выбирать – вмешаться или промолчать, становясь, по сути, пособниками, когда на наших глазах «непопулярным» детям устраивали травлю. В аналогичных ситуациях мы оказываемся и во взрослой жизни. Протестуете ли вы во всеуслышание, когда видите, как родители бьют детей или кричат на них? Молчите, когда мускулистый наглец проходит без очереди, оттеснив тщедушного пенсионера? Или когда молодой здоровый парень не уступает место в метро беременной женщине?

Вмешиваться нелегко, потому что стандартная защитная реакция на стороннее вмешательство: «Вам что, больше всех надо?» или «А вас кто назначил полицией нравов?» Вопрос в том, что вас больше беспокоит – мнение этих людей, плюющих на нормы морали и справедливости, или творящееся бесчинство. Аристотель был прав, приравнивая нравственное бездействие к соучастию и говоря, что на смертном одре мы будем сожалеть отнюдь не о сделанном.

К этому жизненно важному этическому принципу в наши дни апеллируют редко, разве что в медицинской этике, рассматривая вопрос, насколько допустимо воздержаться от лечения и «позволить» пациенту умереть. Здесь «бездействие» приветствуется, если способствует тому, чтобы сократить агонию неизлечимо больного и уменьшить его страдания. Однако в наше время подавляющая масса этических требований и, соответственно, претензий – особенно к общественным деятелям – предъявляется применительно к действию, то есть ошибкам или проступкам. Политиков критикуют за неправильные шаги и очень редко за то, чего они не сделали, чтобы улучшить положение народа. Мы недостаточно спрашиваем с политиков, генеральных директоров, ректоров, председателей фондов за бездействие, за не воплощенные в жизнь программы и, соответственно, за уклонение от должностных обязанностей. Как гласит предание, Александр Македонский, если ему как правителю не удавалось совершить за день ничего полезного и конструктивного, горестно заявлял, что «сегодня он не правил». Наверное, о дилемме бездействия он узнал от своего наставника Аристотеля.

Со времен Аристотеля философы иллюстрируют эту дилемму одиозными гипотетическим примерами – человек, умеющий плавать, не спас утопающего; богатые, хотя и не пытаются подавить мятеж бедноты силовыми методами, позволяют беднякам умереть от голода; один из родителей не жалуется на второго, подвергающего их ребенка жестокому обращению. К пагубному бездействию, согласно аристотелевским принципам, относится и нежелание брать на себя ответственность. Чтобы разобраться, что такое «виновное бездействие, выражающееся в непринятии ответственности», проще всего посмотреть, как трактует преступное бездействие закон – причем законодательство в этой области отличается от страны к стране.

Несмотря на то что в Британии намеренное сокрытие доходов и активов, облагаемых налогом, равно как и намеренное сокрытие сведений, касающихся террористической деятельности, считается преступлением, ответственность за бездействие в британском законе издавна закрепляется с большим трудом. Правовая картина отражает свойственную британскому менталитету установку на неприкосновенность частной жизни и гражданскую пассивность. Знаменитое «Мой дом – моя крепость» по-прежнему возведено в идеал и препятствует реформированию закона и полицейских процедур применительно к изнасилованию в браке, наказанию детей и «домашнему насилию» (отвратительное выражение, подразумевающее, что такое насилие чем-то качественно отличается от совершаемого чужими друг другу людьми на улице или в пабе). Но даже в Британии есть несколько типов юридических ситуаций, в которых бездействие будет расценено как преступное.

Родственные отношения накладывают на участников определенные обязательства по отношению к близким. Родителя могут привлечь к ответственности, если ребенок пострадал или погиб из-за отсутствия должной заботы. Известны случаи, когда виновными в «причинении смерти по неосторожности» признавали близких родственников, живших вместе с погибшим и оставивших его без требуемой медицинской помощи. Уголовная ответственность может наступать и в случае невыполнения условий договора: допустим, вас наняли работать спасателем у бассейна и кто-то утонул, пока вы отлучились на перекур. Велика вероятность угодить под суд за создание опасной ситуации и угрозы для жизни других людей: например, если вы покинули дом при пожаре, который случился по вашей вине – пусть и ненамеренной, – и не вызвали пожарных, хотя знали, что в доме еще есть люди.

Даже в таких, казалось бы, однозначных ситуациях граница между неосторожностью (даже преступной) и умышленным бездействием выглядит размытой, и Аристотель это прекрасно знал. Если сотрудники банка или хозяин сдаваемой квартиры не передают в полицию сведения, касающиеся финансовой деятельности или проживания возможных террористов, это намеренное сокрытие или им просто не до того? Как разобраться, намеренно мать морит голодом ребенка – с летальным исходом – или «просто» пренебрегает своими обязанностями, особенно если ее дееспособность как кормильца снижена вследствие пагубных пристрастий, низкого уровня интеллекта или психического заболевания? Аристотель совершенно точно призывал бы оценивать прежде всего степень намеренности. Однако подозреваю, что британское законодательство показалось бы ему удручающе неполным в вопросах, касающихся бездействия. Например, до сих пор совершенно неясно, должны ли нести ответственность за сокрытие сведений о (предполагаемом) жестоком обращении с ребенком другие взрослые (не родители этого ребенка), знавшие о происходящем.

Подобные крайности, к счастью, от большинства из нас далеки, но есть, например, десятки потерявших работу или по крайней мере шансы на повышение из-за своего неравнодушия – те, кто в интересах общественности предал огласке сведения, дискредитирующие людей или порядки у работодателя. Кардиолог Радж Матту в 2014 г. выиграл дело о несправедливом увольнении. В 2010 г. его уволили, перед этим отстранив от практики на восемь лет, за обнародование данных, подтверждающих, что сокращение финансирования в одной из ковентрийских больниц ведет к переполненности, которая создает смертельную угрозу для пациентов. На что только не шли чиновники из Государственной службы здравоохранения, чтобы заставить Матту замолчать. Нанимали частных детективов, которые искали на него компромат, потратили миллионы фунтов на суды – Раджа Матту лишили источника дохода, испортили карьеру, репутацию, здоровье и личную жизнь. Он принял на себя ответственность и отважился действовать, когда, словами Аристотеля, «бездействовать было нельзя». Смелый человек, достойный восхищения. Не каждый из нас нашел бы в себе мужество – а кроме того, у нас на содержании могут быть другие люди, что не позволяет рисковать работой ради принципов. В таких случаях приходится выбирать, какое из обязательств главнее.

А если ситуация не настолько экстремальна и большие потери вам не грозят? Аристотель твердо уверен, что для определенных добродетельных поступков необходимы связи, финансы или политическая власть. Соответственно, бездействие со стороны человека, у которого подобная «страховка» имеется, гораздо более предосудительно. Оценивая деятельность миллионеров, знаменитостей, политиков, аристократов и даже своего непосредственного начальства, не ограничивайтесь выяснением, становились ли они участниками каких-нибудь скандалов. Узнайте, какую благотворительную деятельность они ведут, за что и как борются – иными словами, как они используют свои огромные социальные преимущества и рычаги влияния. Многие знаменитые и благополучные ни разу не вступались ни за бедных, ни за притесняемых. Умение задуматься не только об участии, но и о безучастности позволяет составить более полное и объективное представление о человеке.

Необходимость прежде всего учитывать намерения Аристотель рассматривает и применительно к дилемме целей и средств. Довод, что существуют ситуации, в которых желаемого можно добиться лишь предосудительными средствами, уводит нас в одну из самых «серых» этических областей философии. Именно так оправдывают многие военные действия – в частности бомбардировку Хиросимы и Нагасаки: пожертвовать десятками тысяч, чтобы предотвратить гораздо более многочисленные жертвы в случае проведения масштабной наземной операции на японской территории. Проблема в том, что теперь уже не выяснить, как развивались бы события, если бы атомной бомбардировки не случилось. Начальник штаба при Трумэне адмирал флота Уильям Даниел Леги пришел к выводу, что «применение этого варварского оружия в Хиросиме и Нагасаки не принесло существенной пользы в нашей войне против Японии. Японцы уже были разгромлены и готовы капитулировать в результате эффективной морской блокады и успешных бомбардировок с применением обычного оружия»[22].

У этого события было еще одно трагическое следствие: применение ядерного оружия резко ускорило гонку вооружений в рамках холодной войны. Однако Аристотель оценивал бы решение о бомбардировке в первую очередь по намерениям, а не по результатам. Военная это мера или политическая? Многие из тех, кто критикует бомбардировку мирного населения двух японских городов, не имевших стратегического значения, рассуждают так: если президента Трумэна действительно могли убедить, будто данные действия позволят избежать гораздо более многочисленных жертв и разрушений, то его вашингтонскими советниками двигало, прежде всего, желание протестировать новые технологии (хотя и этих людей ужаснуло непредвиденное количество жертв лучевой болезни) и пригрозить Сталину и СССР. Возможно, Трумэну следовало бы с большим недоверием отнестись к намерениям своих советников.

Еще один незаурядный пример, требующий учесть намерения при оценке сомнительных средств достижения цели, мы находим в трогательном фильме Филиппа Клоделя «Я так давно тебя люблю» (Il y a longtemps que je t'aime, 2008). Жюльетта (Кристин Скотт Томас) отбывает 15-летний срок за убийство своего шестилетнего сына. Но постепенно выясняется, что это была эвтаназия: Жюльетта, работавшая врачом, сделала смертельный укол сыну, парализованному из-за неизлечимой болезни, которая в преддверии естественной смерти обернулась бы невыносимыми муками. Однако на суде Жюльетта о своих мотивах не рассказывала, видимо считая срок заслуженным независимо от альтруистичности побуждений. Тем не менее истинные мотивы раскрываются как раз вовремя, чтобы помочь ей уже после выхода из тюрьмы. Муж ее сестры, противившийся общению Жюльетты с племянницами, теперь нисколько не возражает против присутствия тети в их жизни.

Дилемма между средством и целью почти каждый день встает перед каждым из нас, когда мы решаем, говорить ли правду. Ложь вызывает стресс, который отражается даже на физическом состоянии – именно на этом основан принцип действия детектора лжи. Поэтому в разных культурах считается, что, хоть обман и допустим в ряде ситуаций, в общем и целом лгать – себе дороже. Он редко способствует счастью как обманщика, так и того, с кем обманщик контактирует. Это интуитивное представление находит теоретическую поддержку в аристотелевской этике. Рассуждения Аристотеля об истине и лжи довольно сложны. Он не считает, как Платон, что существует некая трансцендентная истина, не наделяет ее метафизическим статусом и не рассматривает как самоценное благо. Зато полагает одним из условий счастливой жизни выработку и последовательное применение принципов, касающихся честности и лицемерия.

У Аристотеля имеется понятие человека «прямого», «честного с самим собой» (authekastos – «такого, какой он есть»). Это человек цельный и последовательный, самодостаточный, он обращается со всеми одинаково и не впадает в зависимость от мнения окружающих. В этом он приближается к идеалу «величия души», к «открыто выражающим свои симпатии и антипатии», к тем, для кого «истина дороже чужого мнения». Когда человек знает, что ни за какое свое письмо, комментарий или пост в социальных сетях краснеть не придется, ему гораздо спокойнее спится по ночам. Рассказывать повсюду одну-единственную истинную версию событий гораздо проще, чем помнить, кому какой вымысел вы скормили. Благоразумнее будет никогда не говорить и не писать ничего такого, что вы не готовы предать огласке. Одна моя коллега, разоткровенничавшись в пабе с сослуживцем, принялась ругать руководство. Собеседник пригрозил пойти к начальнику и передать все услышанное ему, на что коллега сказала: «Вперед!» – поскольку уже высказала все начальнику в лицо в гораздо более крепких выражениях.

Человек, стремящийся соблюдать аристотелевские принципы счастливой жизни, не будет лгать в ситуации действительно критической (например, в суде – то есть в обстановке более официальной, чем общение с родными и близкими). В такой ситуации ложь будет подлостью, которая, в понимании Аристотеля, неотделима от несправедливости. Так, например, строитель лжет, чтобы выбить из нанимателя побольше денег: требует повременной оплаты, а не сдельной, обещая, что на работу уйдет месяц, тогда как на самом деле потребуется не меньше двух. Наниматель, в свою очередь, может солгать налоговому управлению, чтобы не платить налог с тех денег, которые причитаются строителю. В обоих случаях это даже не просто ложь, а нечто более пагубное – элемент несправедливости. Это составляющая процесса, который вредит не только его участникам, но и обществу в целом.

Правдивость как жизненный принцип, даже в ситуациях не настолько критических, интересует Аристотеля не меньше. Он пристально изучал тех, кто приукрашивает истину ради хвастовства (самореклама была заметной составляющей маскулинности у древних греков, а до какой степени допустимо преувеличивать собственные достижения и подвиги, много говорится в «Илиаде»). Хвастовство, даже основанное на лжи, может быть вполне безобидным, если это просто спектакль для случайных собеседников и шапочных знакомых за кружкой пива в пабе. Однако и хвастовство может иметь нешуточные последствия – вряд ли, например, кому-то захочется попасть на операционный стол к хирургу, который завышает свою квалификацию. Но Аристотеля занимают банальные на первый взгляд выдумки, с помощью которых набивает себе цену хвастун: «Кто приписывает себе больше, чем у него есть, безо всякой цели, похож на дурного человека (иначе он не радовался бы обману), но он кажется более пустым, нежели порочным».

Занижать свой гандикап в гольфе или завышать должность в компании – по аристотелевской классификации обман довольно невинный, это не преступление. Но есть определенная категория хвастунов, которую он резко осуждает. Это те, которые хвастаются и лгут с целью обогащения, то есть используют обман как средство для наживы. Это уже не просто неизлечимое зазнайство со склонностью к легкому преувеличению. Это осознанный выбор. Некоторые, как прекрасно знает Аристотель, идут на такой обман ради власти над другими людьми, обретаемой в ходе финансовых манипуляций («рады самому обману»), – сегодня мы бы назвали их патологическими лжецами. Для других единственным мотивом служит алчность или любовь к наживе. Они обманом проникают в квартиру к старушке под предлогом проверки счетчиков, а затем совершают преступление, воруя ее серебряные подсвечники.

Но считает ли Аристотель истину заведомым самоценным благом? Он не утверждает, что приверженцу принципов прекрасной жизни никогда и нигде не понадобится обманывать. Он мыслит практичнее: говорить правду выгоднее с точки зрения разумного эгоизма. Так, например, человек по природе своей правдивый и честный в повседневной обстановке, скорее всего, не подведет и не обманет в критической ситуации. «Кто правдолюб и правдив, даже когда это не важно, будет тем более правдив, когда это важно, ведь обмана он будет заведомо остерегаться как позора, если уж он остерегается его как такового». Приучив себя к честности, вы с гораздо большей вероятностью скажете правду и там, где она будет принципиально важна для вас лично и для других. Репутация человека честного и правдивого со временем принесет плоды: в решающей ситуации все будут знать, что вашему слову можно верить.

Тем не менее, поскольку при оценке любых действий нужно учитывать мотивы, бывают ситуации, в которых намеренный обман не только простителен, но и необходим. В итальянском фильме «Жизнь прекрасна» (La vita ? bella, 1997, режиссер и исполнитель главной роли – Роберто Бениньи) еврей Гвидо, попав со своим маленьким сыном Джозуэ в концлагерь, с помощью целенаправленных выдумок повышает шансы мальчика на выживание. Гвидо говорит сыну, что все это игра, в которой нужно набрать очки за выполнение заданий – не просить еду, не плакать, не проситься к маме. Дополнительные очки начисляются за то, чтобы не попасться на глаза охране. Отцовские выдумки немного облегчают ребенку существование и в конце концов спасают ему жизнь.

Дети учатся обманывать (ради собственной выгоды, как они ее понимают) примерно между тремя и четырьмя годами, и главное здесь – объяснить им, что все зависит от ситуации. Вранье людям, которые желают тебе только добра, – это ничем хорошим не закончится. А вот тех, кто хочет обидеть, подчинить себе, ущемить в чем-то, обманывать можно. Мою самую крупную в жизни ложь Аристотель оправдал бы наверняка – я соврала, чтобы оградить своих детей от вакцинации по программе Управления по делам образования штата Иллинойс. Я проштудировала официальные требования, и к нашему приезду на семестр в США у детей имелись все положенные прививки. Подтвержденные соответствующими справками. Но, когда мы пришли записываться в школу, ответственная медсестра сообщила, что британские прививки недействительны, поскольку в Иллинойсе сроки ревакцинации немного отличаются от английских. Теперь нам предстояло либо сделать детям все прививки заново (то есть серьезно рискнуть их здоровьем), либо оставить их без школы на три месяца нашего пребывания в Иллинойсе. Когда все разумные доводы кончились, я выставила себя новообращенным приверженцем религиозного культа, запрещающего медицинское вмешательство. Убедительно изобразить свидетеля Иеговы у меня бы не получилось, поскольку я о них слишком мало знала, зато ни с того ни с сего вспомнился Ульрих Цвингли (вряд ли его последователи, радикальные швейцарские протестанты, действительно отстаивают какие-то особые взгляды на прививки, но тогда это было неважно). Муж, разгадав мои маневры, тоже объявил себя цвинглианином, подтверждая, что нам претит любое медицинское вмешательство, препятствующее исполнению воли Божьей. Где-то в Иллинойсе должен храниться документ с нашими подписями, фиксирующий эти полностью вымышленные религиозные убеждения. Медсестра была крайне недовольна, однако поделать ничего не могла, и детей в школу записали.

Это вопрос средств и целей. Разумеется, ни вкалывать моим детям лишнюю дозу вакцины, ни лишать их школы на три месяца в намерения вышеупомянутой медработницы не входило. Однако вместо того, чтобы включить здравый смысл, она проявила бюрократическую близорукость, помешавшую ей вчитаться в предоставленные мной британские справки. Она даже гипотетически не хотела рассматривать никакие варианты индивидуального подхода к правилу, разработанному без учета вероятности прибытия в школу в Иллинойсе детей из-за океана.

Непреклонность медсестры в следовании правилу, единому для всех образовательных учреждений штата Иллинойс, – это приверженность принципу равенства, но не справедливости (epieikeia). В наше время аристотелевское понятие эпикеи рассматривается лишь в узком кругу философов права, однако это важная составляющая правосудия. Сам Аристотель дает основное определение этому понятию при рассуждении о справедливости в «Никомаховой этике», описывая его как «право, однако право не в силу закона, а в качестве исправления законного правосудия», «поправку к закону в том, в чем из-за его всеобщности имеется упущение». Эпикея не заменяет правосудия, но дополняет его и усиливает. Закон, объясняет Аристотель, составлен для общего случая, «но о некоторых вещах невозможно сказать верно в общем виде». Всех хитросплетений нравственного выбора закон попросту не в состоянии предусмотреть. Закон строится на решениях, которые будут подходящими для большинства случаев, тем самым неизбежно допуская в меньшинстве случаев вероятность несправедливости. Гибкость эпикеи необходима закону, потому что жизнь сложна и многогранна и меры в ответ на правонарушение должны приниматься с учетом обстоятельств.

Аристотель признает, что правонарушения совершаются по самым разным причинам. Бывают злодеяния намеренные и полностью заслуживающие осуждения, однако иногда имеются важные обстоятельства, которые необходимо учесть. Иногда это намерения и мотивы. В фильме «Я так давно тебя люблю» Жюльетта, скрыв истинную причину убийства сына, лишила судью и присяжных возможности проявить эпикею при вынесении приговора. С психологической точки зрения она была «слишком строга к себе» и сознательно отказалась от эпикеи, считая, что должна понести наказание без скидки на исключительные обстоятельства своего поступка. В качестве смягчающих обстоятельств могут рассматриваться бедность, старость, низкие умственные способности, недостаток образования, подверженность бурным эмоциям и страстям, состояние здоровья, учитывается также степень раскаяния и вероятность рецидива. Принцип эпикеи Аристотель объясняет, проводя одну из самых блестящих своих аналогий: придавать стандартному, заранее заданному закону гибкость – это все равно что измерять округлый камень гибкой рулеткой. Такой свинцовой рулеткой пользовались лесбосские каменщики, добиваясь на основе стандартных, заранее заданных единиц измерения более точных расчетов благодаря возможности «подстраивать» изгиб рулетки под изгибы камня. Так и хороший судья, применяя составленный для общего случая закон, учитывает специфику этических обстоятельств конкретного дела.

Об этом гибком подходе полезно вспомнить именно сейчас, когда почти повсеместно торжествует мнение, будто правила, законы, порядки и даже семейные традиции незыблемы и не знают исключений. В результате на смену подлинной беспристрастности и объективности приходит уравнительность, стремление «причесать всех под одну гребенку».

Во времена Аристотеля религия внушала, что кара неминуема. Правосудие у древних обозначалось термином dike и подразумевало закон, утверждаемый верховным богом Зевсом: в трагедии именно dike обязывает Ореста расправиться со своей матерью за убийство отца, не принимая в расчет никакие сопутствующие обстоятельства. Один из героев трагедий Софокла восклицает: «К какому богу попадешь ты в руки! / Не знает ни любви он, ни пристрастья, / Простой лишь Правде следуя одной». Самый наглядный пример современного насаждения жестких и потому спорных законов – тюремные сроки, не позволяющие судье рассмотреть смягчающие обстоятельства и назначить наказание в соответствии с принципом эпикеи. Что, в свою очередь, приводит иногда к «бунту» присяжных, которые отказываются выносить вердикт о виновности, зная, что с формальной точки зрения подсудимый совершил преступление.

Несколько лет назад в Англии суд присяжных оправдал обвиняемого в убийстве, хотя подсудимый признал, что действительно расправился с жителем соседней улицы, лишившим жизни его дочь. Из-за нарушений в проведении следствия и утраты улик приговорить убийцу ребенка к пожизненному заключению оказалось невозможным, поэтому измученный горем отец решил «взять правосудие в свои руки». Жюри присяжных в данном случае выступает коллективным голосом разума, осознавая, какой простор для несправедливости создает применение единых мер без учета индивидуальных обстоятельств. Присяжные действуют согласно принципу эпикеи, проявляя благоразумную гибкость в вынесении вердикта, чтобы избежать несправедливости, создателями закона не предвиденной и не предполагавшейся (в данном случае – приговора несчастному отцу, пострадавшему от некомпетентности следствия). Эпикея – непременная и неотъемлемая составляющая абсолютной справедливости.

Аристотелевский термин epieikeia происходит от корня eikos, означающего «допустимое», «приемлемое». Наказание должно быть соразмерно вине, а не вина подгоняться под меру наказания, как подгонял Прокруст под свое ложе всех, кто на нем не помещался, либо вытягивая жертвам ноги, либо отрубая лишнее. Но во времена Аристотеля epieikeia уже начинала обретать у греков другое значение, связанное с глаголом «подчиняться, уступать». То есть в общем и целом эпикея подразумевала гибкость, уступку смягчающим обстоятельствам. Однако в истории права известно одно значимое дело, где к эпикее пришлось обратиться, потому что буква закона, наоборот, не позволяла наказать преступника по всей строгости.

В 1880 г. Фрэнсис Палмер завещал почти все свое состояние внуку Элмеру, до совершеннолетия которого деньги должны были находиться на попечении матери Элмера. В 16 лет, опасаясь, что дед изменит завещание, Элмер отравил Фрэнсиса. Но если за убийство его посадить могли, то помешать отравителю в должный срок получить причитающееся по завещанию законы штата Нью-Йорк были не в силах. Поэтому в 1889 г. мать Элмера опротестовала завещание в суде по гражданским делам, и, руководствуясь аристотелевским принципом эпикеи, присяжные большинством голосов приняли решение в ее пользу.

Самый веский довод против эпикеи – мы не можем быть полностью уверены в благоразумии и адекватности тех, кто ее применяет. Если одна из задач закона – способствовать всеобщему равенству, нужно очень внимательно смотреть, как и в чем мы «гнем» его согласно обстоятельствам. Точнее всего на этот счет высказался в XVII в. историк и заседатель в парламенте Джон Селден, назвавший эпикею «шальной» и «соразмерной совести судьи». Мы ведь не учреждаем, поясняет он свою мысль, в качестве меры длины размер ноги судьи, потому что ноги у всех судей разные: «у одного стопа длиннее, у другого короче, у третьего ни то ни се, вот так же и с совестью». Но Аристотель возразил бы, что человечеству нет никакого резона отказываться от блага истинной справедливости лишь потому, что кто-то недотягивает до высоких нравственных стандартов, заданных эпикеей. В завершение Аристотель подчеркивает, что эпикея, правосудие, как и способность к взвешенному суждению, – качества сугубо человеческие. Своенравным богам из древнегреческой мифологии она непонятна, чужда и даже, пожалуй, показалась бы нелепой.

Такой высокоточный инструмент несомненно пригодится любому участнику жюри присяжных, мировому судье, преподавателю, инспектору – тем, чей род деятельности предполагает принятие решений, связанных с вознаграждением за заслуги, наказанием за правонарушения или оценкой компетенции. Эпикея может оказаться полезной родителям, особенно если им приходится обеспечивать потребности нескольких детей. Например, нам кажется, что справедливость требует поровну разделить нажитое между двумя детьми, однако на самом деле, если один из них недееспособен и нуждается в пожизненном уходе, по-настоящему равная забота будет выражаться в том, чтобы учесть индивидуальные обстоятельства каждого. Относительно недавно философы феминистского толка развили на основе аристотелевского принципа эпикеи идею «материнского мышления» как на социополитическом, так и на бытовом уровне. О разных гражданах нужно заботиться по-разному, поэтому в обществе, где ресурсы распределяются строго поровну, полной справедливости не добиться. Каждому по потребностям.

Легких решений в жизни почти не бывает, но если, стремясь к справедливости и равенству, руководствоваться в том числе принципом эпикеи, мы сделаем огромный шаг по тому пути, который взялись торить сквозь нравственные дебри повседневной жизни.