8 Тело влияет на душу (Ну-ка встань морской звездой!)

Стой прямо и помни, кто ты. Помни, что ты возвышаешься над обстоятельствами.

Майя Энджелоу

В детстве я жила в маленьком каменном домике посреди природного парка в восточной части штата Вашингтон. Наш домик торчал на утесе высотой метров тридцать, над широкой (без малого километр в этом месте) рекой Колумбия[237].

В городке было едва три сотни жителей и совсем мало детей, с которыми я могла бы играть. Поэтому я проводила много времени на природе, пытаясь подружиться с разными другими созданиями. Я часами копалась в саду возле дома, переворачивая камни, чтобы посмотреть, кто под ними живет. Я всегда жалела тварей, которых никто не любит, и в то время моими любимцами были насекомые – сворачивающиеся мокрицы. Их так назвали, потому что они, подобно миниатюрным броненосцам, сворачиваются в шарик идеальной формы, размером меньше таблетки аспирина. Найдя такую мокрицу, я осторожно сажала ее к себе на ладонь и держала руку совершенно неподвижно, надеясь, что насекомое привыкнет ко мне и развернется. Но это случалось редко. Я чувствовала себя виноватой. Я знала, что крохотное существо в ужасе – его, слабого и беззащитного, схватил огромный, сильный великан. Конечно, оно сжимается, пытаясь обезопасить себя как может. Я-то всего лишь хотела, чтобы мокрица спокойно бегала у меня по руке, поняв каким-то образом, что мне можно доверять. Конечно, я никогда не смогла бы объяснить это мокрице, как бы осторожно ни двигалась. В следующий раз я задумалась о движениях и языке тела уже после автомобильной аварии. Поскольку в тот момент я не вела машину, с тех пор мне стало невыносимо страшно ездить пассажиром, хотя раньше я к этому относилась совершенно спокойно. Меня и сейчас нервирует, когда за рулем другой человек, но поначалу меня охватывал животный страх. Я чувствовала, что не в силах обеспечить себе физическую безопасность. Оказавшись на пассажирском сиденье, я подтягивала колени к груди, крепко обхватывала их руками и втискивала подбородок в середину. Я воображала себя крохотной мокрицей. Мне было все равно, что за рулем – опытный водитель. Я сворачивалась в шарик, пытаясь стать как можно меньше. Мозг у меня отключался, я была не в состоянии поддерживать разговор, а вместо этого зорко следила за дорогой, высматривая мыслимые и немыслимые опасности. Мой страх переключался на высокую передачу. Друзья и родные обижались или раздражались – почему это я не доверяю их водительским талантам? Но я ничего не могла поделать. Инстинкты брали верх. Вся власть у водителя, а я – бессильна. Значит, надо готовиться к худшему.

Чем крепче я прижимала колени к груди, тем меньше и незаметней становилась. И тем лихорадочней билось сердце в груди и мысли в голове.

А что случилось бы, если бы я притворилась храброй? Если бы я попыталась обмануть сама себя и сделать вид, что не боюсь ехать на пассажирском сиденье? Если бы я силой заставила свое тело противостоять бессознательным порывам психики, заставляющим его сжиматься? Если бы я не защищалась – что я почувствовала бы? Чуть большую безопасность? Чуть меньшее бессилие? Чуть более полное присутствие?

Через пятнадцать лет я по-прежнему не знала ответа на этот вопрос. А потом меня постигло озарение – благодаря маловероятной комбинации двух событий, которые по удивительному совпадению произошли почти одновременно.

Первое: я беспокоилась за студентов, которые не проявляли себя на занятиях. В Гарвардской школе бизнеса требования высоки: оценка за активную работу на занятии может составлять до 50 % итоговой оценки за курс, а чтобы ее получить, недостаточно просто встать и сказать что-нибудь – от студентов ждут уместных комментариев по сути вопроса, ведущих к дальнейшему обсуждению. Это для кого угодно нелегкая задача. А некоторых студентов она, как уже говорилось, повергала в ступор. Для многих она была сложней всего – ведь, высказываясь на занятии, подставляешься возможной критике со стороны социума.

Я совершенно не понимала, что делать с этими пассивными студентами. Когда они сидели на занятиях, казалось, их мысли где-то далеко. Если бы я не разговаривала с ними за пределами аудитории, то решила бы, что они не интересуются моим предметом и не готовятся к занятиям. Но я знала: это не так. Я встречалась и беседовала с этими студентами у себя в кабинете и читала их работы. Без сомнения, эти молодые люди были не менее способными, чем те, кто активно работал на занятиях. Но я не могла поставить им приличную оценку, пока они не найдут способа участвовать в работе группы. Присутствовать. Изучая эту проблему, я начала замечать детали, на которые раньше не обращала внимания, и чем внимательней смотрела, тем больше видела. За несколько минут до начала занятия активные студенты перемещались по аудитории, жестикулировали, постепенно продвигаясь к ее центру, а неактивные студенты проходили прямо на свои места, садились и склонялись над книгой или телефоном. Активные студенты поднимали руки уверенно, резко, вертикально – этот жест не был агрессивным, но как бы говорил: «Я знаю, что могу сообщить нечто важное по теме. Я могу внести в обсуждение ценный вклад». Пассивные же студенты либо вовсе не поднимали руки, либо делали это робко, словно извиняясь – локоть согнут и опирается на сложенную лодочкой ладонь другой руки, обе руки как бы шатаются. Человек явно и хочет, и не хочет привлекать к себе внимание.

Активные студенты сидели на занятии прямо, расправив плечи. Пассивные же словно завязывались в узел, обхватывая себя руками, касаясь шеи, крутя в пальцах прядь волос, одежду или украшение, скрещивая ноги и переплетая лодыжки (эту позу я называю «ноги штопором»). Эти студенты всем телом сигналили о желании сжаться, спрятаться, укрыться волшебным плащом-невидимкой. Во время занятия они мало двигались и не поворачивали головы, чтобы встретиться с кем-нибудь взглядом, – даже когда отвечали на вопрос или комментарий этого человека. Они словно чего-то стыдились.

По письменным работам пассивных студентов становилось ясно, что они любознательны, страстно интересуются учебой и живут полной интеллектуальной жизнью. Но язык тела показывал, что с эмоциональной жизнью у них все обстоит по-другому: находясь в аудитории, они чувствовали себя бессильными и не доверяли собственным мыслям. Они не могли, как ни старались, поверить, что однокурсники отнесутся к ним с уважением. Говоря, они чувствовали, что в каком-то смысле лгут: они не верили собственной жизненной истории. Они находились в аудитории, но в то же время отсутствовали в ней.

Второе происшествие, которое случилось со мной в тот судьбоносный момент, не имело никакого отношения к первому. Руководитель моей кафедры, экономист Брайан Холл, заинтересовался работами Джо Наварро (уже упоминавшегося экс-агента ФБР и специалиста по языку тела). Брайан пригласил Джо провести день в Гарварде и поучаствовать в брэйнсторминге о том, как его работу можно применить в учебном процессе для подготовки магистров бизнес-администрации. Брайан и меня пригласил – я должна была участвовать в обсуждении, а также сделать короткий доклад, что я и выполнила совместно с Даной Карни, тогда – преподавателем бизнес-школы Колумбийского университета.

Джо – необычный специалист. Он понимает, что его консультации и преподавание принесут самую большую пользу в областях, где он может использовать как свой обширный профессиональный опыт, так и научные данные, которые его поддерживают. Джо понимает всю важность новейших достижений современной науки и следит за ними. Я же двигалась как бы в противоположном направлении, стараясь набрать как можно больше примеров из жизни, чтобы на их основании развивать свою работу.

Но в присутствии Джо мне было не по себе. Он всем телом сигналил о своей доминирующей позиции, и я беспокоилась о том, что он прочитает в моем языке тела. Я лишь второй год работала на должности младшего научного сотрудника, и вот теперь я делаю доклад перед бывшим агентом ФБР, руководителем своей кафедры, своим глубоко уважаемым соавтором по проблемам невербального поведения Даной Карни и еще одним высоко ценимым мною коллегой, Энди Уэйзеншуком, который до перехода в Гарвард был генеральным директором футбольной команды «Патриоты из Новой Англии», входящей в Национальную футбольную лигу.

Я отчаянно желала произвести хорошее впечатление и прилично выступить. Однако я зациклилась на мыслях о том, что подумают обо мне другие люди, и попыталась подстроиться к их ожиданиям (как я их себе представляла). Испытывать робость и попасться на глаза специалисту по языку тела – это был мой самый ужасный кошмар, и, по злой иронии, в результате мне было трудно присутствовать. Конечно, поскольку мы обсуждали язык тела, Джо указал на ряд жестов, сделанных мной во время доклада и сигналящих о бессилии и неуверенности. Я трогала шею, крутила волосы, обхватывала себя руками – типичные ошибки новичка, очень похожие на поведение пассивных студентов, которое я наблюдала у себя на занятиях. В состоянии стресса я и сама повела себя как пассивный студент, хотя больше всего на свете хотела полностью участвовать в обсуждаемой работе.

Джо рассказал нам историю одного проведенного им допроса. Подозреваемый использовал доминирующий язык тела. Джо, однако, понял, что этим подозреваемый хочет сообщить нечто не ему, а самому себе, что таким образом он пытается набраться храбрости в трудный момент. Я спросила Джо, не проверял ли кто-нибудь из ученых гипотезу о том, что, изображая доминирующий язык тела, можно набраться уверенности – даже если на самом деле не чувствуешь себя сильным.

– Пока нет, но этим займетесь вы, – ответил Джо.

И тут у меня в голове все сошлось воедино. Меня сковывает страх, и моих студентов тоже сковывает страх, но, может быть, это еще не окончательный приговор? Да, черт побери, мы проведем этот эксперимент – исследуем, каким образом тело говорит с душой.

Эта отрасль науки интересуется не только тем, что говорит о нас язык тела, и я сейчас рассказываю не только о том, что моим студентам было сложно принимать участие в групповой дискуссии. Тем, как мы ведем себя каждую минуту, определяется наш дальнейший жизненный путь. Выражая всем телом стыд и бессилие, мы покоряемся сложившемуся положению, каково бы оно ни было. Мы смиряемся с чувствами, действиями и результатами, которые нам неприятны. Мы не даем людям понять, кто мы на самом деле такие. И все это влечет за собой определенные последствия.

Манера человека держаться – это источник его личной силы, той самой, которая является ключом к подлинному присутствию. Этот ключ открывает личность – ее способности, ее творчество, ее мужество и даже ее щедрость. Он не дарит никаких новых талантов, но помогает раскрыть те, что уже есть. Он не делает человека умнее и не дает ему новых знаний, но приносит стойкость в испытаниях и открытость. Он не меняет человека: он помогает ему проявить свое подлинное «я». Расширяя язык тела, мы расширяем свои умственные горизонты, и это помогает нам присутствовать. А результаты этого присутствия могут завести очень далеко.

Контролировать свой язык тела не значит просто принимать позы, свидетельствующие о власти. Дело в том, что мы часто принимаем позы бессилия, сами того не замечая, – и это нужно изменить.